Часть 2. Самый тяжелый груз

      — Сколько ему лет? — голос Арины стал тише, звуча надрывно и жалобно. Она смотрела на Митру взглядом, от которого поисковику становилось не по себе. — Лавров, я тебя спрашиваю. Сколько лет пропавшему ребёнку?       — Десять, — выдавил Митра так, будто звуки и буквы застревали в горле, — Ваня зовут, — он потупил взгляд, замялся и тяжело выдохнул, двигая лежащую на столе карту в сторону девушки. — Вот болото, куда он мог пойти. Глубина большая, мы сами не справимся. — подруга молчала, даже не посмотрев на карту, только нервно пыталась оторвать отошедший заусенец на ногте, растеряв от услышанного все мысли. — Ты должна нам помочь.       — Мне нужен будет помощник, — наконец опомнилась девушка, обращаясь ко всем, кроме Митры, который чувствовал себя виновным в этом её поникшем тоне и металлической нотке в голосе, — лучше два. Дотащить снаряжение, я возьму два баллона, чтобы охватить болото по максимуму, и кто будет сигнальную верёвку держать.       — Сигнальную верёвку? — нахмурилась Тильда, наблюдая за Ариной издалека с недоверием и даже опаской. Знакомая Митры показалась ей слишком хмурой после услышанных слов о ребёнке, она, на удивление Тильды, не прониклась горем, а только помрачнела, пошла в немой отказ. — Это как?       — Лекции о водолазном деле устроим потом, — пресекла разговоры Цири, кивая на просьбу Арины и оглядывая всех участников отряда, вернувшихся со своих прочёсов: несколько «Лис» были на поиске уже больше суток и не казались координатору надёжными. Отправлять их на задачу, где вероятно будет грустный исход, нельзя. — С Ариной пойдут Разлив, — она указывала пальцем на тех, кого выбирала, — Митра, Дед и… — Цири замешкалась и приложила указательный палец к губам, ища глазами кого-то менее уставшего и крепкого, — Смешной, ты в строю? Пойдёшь?       — Я за любой кипиш, если меня после него покормят, — отозвался высокий худощавый парень, сидевший на раскладном стульчике, который был ему мал во всех отношениях. Он даже не смог подняться с него так, чтобы не упасть.       — Тебе б только пожрать, — Разлив усмехнулся, подавая руку развалившемуся на земле товарищу. — И куда в тебя столько лезет?       Смешной поднялся, отряхивая со своей камуфляжной походной куртки засохшие листья и грязь, подпрыгнул, отчего в кармане зазвенели ключи, мультпул, фонарик и куча всякой мелочи, что он таскал по бесчисленным карманам на штанах и погладил себя по животу:        — Как куда? Всё в дело.       — Разлив, — Цири показывает рукой на Редрика, всё это время прилежно сидевшего на своём месте, наблюдавшего за происходящим внимательно: он только опускал и поднимал уши, наклонял голову, словно понимал каждое слово и нервно вилял хвостом, заметив сборы хозяина, — Реда берёшь?       Арина обернулась, разглядывая собаку. Пёс, заметив к себе интерес, прижал ушки и подошёл к девушке, заглядывая в её зеленые глаза своими, небесно-голубыми прозрачными, как вода в холодном море. Редрик чувствовал людей, так говорил Кирилл. Если собака не хотела знакомиться с новым человеком, опасливо разглядывала его и отстранялась, показывая знаки применения, не давая себя гладить. Обученный на поиск Ред обязан был считать всех людей своими друзьями, этому его учили с щенячества, водили в людные места, знакомили с детьми, взрослыми, давали понюхать и погладить. Но настороженность к отдельным личностям была его особенностью и чертой, которую не уберёт ни один метод дрессировки.       — Пойдёшь с нами? — Арина присела на корточки и осторожно дала понюхать Редрику свою руку, несколько секунд почесала за щекой и отстранилась, давая собаке возможность решить, нравятся ему её прикосновения или нет, но стоило ей убрать руку, как Редрик, радостно завиляв хвостом, лизнул ей нос и важно положил переднюю лапу на коленку. — Такой помощник мне точно не помешает, — она обернулась, глядя на Разлива. — Можно ему с нами?       — Судя по всему вы уже всё решили за меня, товарищи, — улыбнулся Кирилл, наблюдая за тем, как Редрик увлечённо искал внимания от новой знакомой. — Реда, сделай зайку, пусть наш водолаз улыбнется. На задачу надо идти с хорошим настроем.       Цири раздала ребятам заряженные рации, проверив связь с каждым. Без средства общения осталась только Арина, которая сразу ушла к машине и достала оттуда ещё одну сумку с грузами и два баллона. До места, откуда стоило начинать поиск, было идти не меньше трёх километров: сначала по ровной лесной тропинке, протоптанной поисковиками за два дня, дальше по узкой дорожке, которая часто петляла и прерывалась буреломом, через который приходилось перелезать самим и осторожно перебрасывать водолазное снаряжение. Арина шла позади, упорно не смотря даже в сторону Митры, который нарочно умолчал о том, что искать придётся ребёнка. Внутри ползал предательский страх, щекотал под рёбрами, ныл в груди и назойливо ворочался где-то в области солнечного сплетения, зудел и нервировал. Девушка и сама не заметила, как, пытаясь справиться с накатывающим волнением, содрала до крови несколько ногтей, оторвав заусенец. Искать детей ужасно страшно. Настолько, что погружение видится испытанием, пыткой, и каждый шаг, приближающий к болоту, даётся тяжелее.       Вода мутная, серая, видимости практически нет, и Арина тычется вслепую, ощупывая руками дно, зацепляясь за коряги и палки, поднимает лежащие мелочи, подносит их к маске и надеется не увидеть там что-то связанное с пропавшим. Ранней весной под водой холодно, зябко и сложно, не спасает даже «сухой» гидрокостюм и термобельё под ним. Мороз пробирается по коже от внутреннего ощущения, что над ней ещё плавают льдины, что пробыв под водой несколько минут, любой человек начнёт погибать от переохлаждения. А ребёнок, скованный испугом, в объёмной одежде, которая вмиг станет для него тяжкими кандалами, намокнув и в разы потяжелев, не успеет даже закричать. Мгновенно уйдёт на дно.       Чувствует, как по верёвке передают сигнал, дёрнув один раз. «Всё хорошо?» — безмолвно спрашивают с берега её коллеги-спасатели. Арина проверяет уровень кислорода, продувает маску, выдохнув носом немного воздуха, и дёргает один раз. Говорит всё нормально, можно продолжать. Под водой она не больше десяти минут, при правильном дыхании кислорода хватит на полчаса, но отсутствие видимости и ориентира, где может находиться тело, удлиняют минуты, делая каждый проведённый под водой миг невыносимо тягучим, как смола.       Водоём непростой, с подводным течением, с дном то уходящим вниз, то резко встречающим корягами, которые невозможно разглядеть, пока не упрёшься в них лбом. Находиться в этой мутной воде страшно, и страх этот утробный, очень глубокий и почти физически ощутимый. До мурашек не от того, что не видно ничего дальше своей руки, не от резких перепадов глубины, а от ощущения, что найдёшь, что проведёшь рукой по дну и в ладони не камень окажется, не выкинутая кем-то бутылка, даже не склизкая коряга, а рука. Нога. Тело, уже опухшее, совсем не похожее на человека, тяжёлое, а его придётся поднимать на себе, и чем ближе к поверхности, тем вода становится прозрачнее и тем чётче видно лицо и глаза, открытые и пустые. Остаётся только думать, что тащишь манекен на учениях, но обмякшие руки и ноги тянут вниз, пока стравливаешь воздух и медленно всплываешь, крепко держась за безжизненную находку. Нужно плыть, не думая об этом, и Арина опять опускает руки, встаёт на мягкую илистую почву на дне и ощупывает находку, радуясь, что это большой бак, и даже думать не хочется, откуда он тут взялся. Он не живой и не мёртвый, не человек. Верёвка вновь подаёт сигнал. Два раза. «Всплывай». Ах, значит нашли, а она уже не найдёт.       — Арина, — Разлив замечает, как с каждым метром, пройденным к болоту, напрягается девушка, он чувствует её волнение спиной, даже затылком, — у тебя позывной есть?       — Позывной? — удивляется Кузьмина и задумывается, отвлекаясь от попыток окончательно содрать кожу на кончиках пальцев. — Нет, у нас как-то не принято в МЧС было, по фамилии всё чаще.       — А как тебя по фамилии-то? — Кирилл оборачивается, потеряв из виду Редрика, а собака оказывается рядом с Ариной, виляет хвостом и идёт немного боком, преграждая ей дорогу. Разлив не успевает даже окликнуть питомца, попросить его идти рядом и не топтаться под ногами, как замечает, что Арина пинает шишку, за которой Ред, не получивший никакой задачи на поиск, с азартом охотится.       — Кузьмина, — без раздумий отвечает девушка, морщит нос и потряхивает головой. — Кузей не буду, даже не начинай.       — Не, дружочек, — отмахивается Разлив, от его панибратства Арину передёргивает, но она не решается поправить, мысли заняты другим. — Выдрой будешь?       — Выдр у нас ещё не было, — одобрительно кивает Смешной, забывая пригнуться, и получает по лицу от одинокой еловой ветки, часто моргает и ойкает, но злость и недовольство его настолько комичные, что вопросов про его прозвище у Арины не остаётся. — Соглашайся на Выдру, а то у этого котелок такое выдумает, что мама не горюй.       — Я просто очень оригинальный, — отпирается Разлив и незаметно для товарища задерживает рукой сучок, отпустив который он ударяет Смешного по лбу. — А ты не ворон считай, а вперёд смотри. И как ты поисковиком стал?       — Ладно, — выдыхает Арина, вмешиваясь в недовольное бурчание потирающего лоб Смешного, — Выдра так Выдра. Мить, — впервые за несколько часов она обращается к другу, который, удивлённый и встревоженный, поднимает на неё взгляд, дёргается и ведёт подбородком в её сторону, — я Выдра теперь. Слыхал?       — Тебе идёт, — с плохо скрываемым смятением отвечает Митя и улыбается, когда Арина благодарно моргает и кивает, словно только этого он и ждал.       Когда шаги становятся короткими, осторожными, а земля мягкой и рыхлой, местами совсем уходя из-под ног, Арина, наступая в бесчисленные лужицы, чувствует, как промокают берцы. Разлив останавливается, включает навигатор и сравнивает координаты. Редрик, несколько раз промочив лапы, становится более резким, прыгает по пенькам, а, встретив первые болотистые заводи, останавливается и отказывается идти дальше. Кирилл гладит его по макушке, успокаивает, пытается сделать шаг, но нога резко теряет опору и по коже пробегает мокрый холодок. Он резко отпрыгивает назад и тихо матерится. Нога по колено мокрая.       Арина останавливается позади них в поисках сухого островка, где можно разложить вещи, пытается найти следы или поломанные ветки, хотя бы примятую траву, ведь если Ваня и правда пришёл сюда, то не пошёл бы в болото сразу. Попытался бы обойти, а может и обошёл, юркнул между кустов, ухватился за ветку и отделался только мокрыми ногами. Арина надеется, глупо совсем, верит, что сейчас зашипит рация, попросит ответить Заре и скажут, что можно не нырять. Обида на Митру возвращается, приводя за собой тот липкий страх, который она отбросила. Поговорила с ребятами, даже посмеялась, но легче не стало, если только на мгновение. Справляется с дрожью в руках, дышит по квадрату и чувствует мокрый и холодный нос, который ткнулся в ладонь. Редрик садится у левой ноги, подставляет голову и трётся боком, пытаясь успокоить.       — Заря, ответь Разливу, — нажимая на кнопку, Кирилл подносит рацию ближе к губам и ждёт ответа сквозь долгое шипение.       — В канале, — отвечает Цири спустя секунды.       — Мы на месте, видим болото. Новостей нет? — Разлив надеется на отмену погружения не меньше, его гложет обида на всех, на себя самого, что сразу не пошли к болоту. Кажется, что эту ошибку они ещё долго не смогут себе простить, если она всё-таки случится.       — Принято. Новостей нет, ждём вас, как закончите с болотом, — к его разочарованию Цири не говорит ничего, что могло бы обнадёжить, и злость, смешанную с неудовлетворением, скрыть в голосе координатору не получается.       — Принято.       Подготовка к погружению для Выдры — целый ритуал. Всё по шагам и быстро, так чтобы успеть одеться, проверить снаряжение ещё в машине. Если погружение экстренное и можно успеть спасти, медлить нельзя. Митра без слов понимает её сигналы, ставит рядом баллоны и принимает в руки пакеты, простые целлофановые. Подходит к воде и набирает её, смотря как оседает муть на дне.       — Вода? — хмурится Разлив, наблюдая за непонятными действиями Арины.       — Гидрик сухой, — наскоро отвечает Арина, снимая с себя куртку, кофту и штаны, под которыми ещё с дома надет лайковый костюм, — его без воды не натянешь. Митра, помоги.       Просовывать ноги в мокрый костюм неприятно, тело покрывается мурашками, но под водой в нём будет комфортно. При температуре чуть выше нуля опасно переохлаждаться, а погружение в болото вообще затея не очень надежная. На ноги боты, ласты перед самым погружением. Разлив и Смешной переглядываются, оба удивлённые и продрогшие уже от вида Выдры, которая стоит практически голая. Прохлада здорово останавливает поток мыслей, заставляет тело и мозг беречь и экономить силы, не растрачиваться на отвлечённое, и девушке приходится откинуть все размышления.       Достав из сумки верёвку, Арина расправляет её и подходит к Разливу:       — Знаешь, что с верёвкой делать?       — Не-а, родное сердце, учи, — он без колебаний берёт из её рук один конец и ободряюще улыбается.       — Я привяжу её к себе, — Выдра несколько раз обматывает верёвку вокруг талии и завязывает крепкий альпинистский узел, — другой конец у тебя. Это наш сигнал, — она говорит медленно и чётко, пытаясь донести важность каждого сказанного слова, — и мой ориентир. В болоте видимость будет нулевая, поэтому всё, что мне нужно, я буду подавать через сигналы, дёргая верёвку вот так, — заметив, что Разлив засматривается в сторону, она резко выдёргивает конец из его руки и недовольно морщится. — Привяжи к себе лучше, понял?       — Всё-всё, не серчай, — от неожиданности Кирилл чуть не подпрыгивает, поднимает верёвку и послушно кивает. — Какие сигналы будут?       — Я опущусь на дно, проверю давление, продуюсь, если всё окей, то дёрну один раз, если нет, то два, — Выдра серьёзна, даже строга, ей боязно за свою спонтанную идею погружаться в болото без надежного коллеги рядом, оставляя свою безопасность в руках болтливого поисковика. Разлив кажется ей более серьёзным, Митра расстроено стоит рядом, но Арина пожимает плечами, мол, ты сам понимаешь, что это слишком важно. — Пока я под водой, ты должен каждые пять минут дёргать веревку и ждать моего сигнала. Всё так же: один раз — окей, а два — есть проблема, и я всплываю. Если я дёрну три раза первая, то… — от необходимости озвучить сигнал о найденном теле Выдра крепко хватает за верёвку и, сжав зубы, заканчивает фразу: — тело найдено. Я буду поднимать его, ты будешь тянуть. Утопшие тяжёлые.       Редрик суетится под ногами, когда Выдра присаживается на корточки, чтобы достать из сумки грузы, нож и маску, он подходит к ней и пытается лизнуть, ткнуться носом и положить лапу на коленку или руку, даже кланяется, хотя девушка не говорит ему ни слова. Митра помогает надеть жилет. С баллоном и грузами он весит не меньше половины веса самой девушки, стоять в нём долго тяжело, поэтому она быстро застёгивает ремни, проверяет поступление кислорода и замирает. Личная, особенно важная привычка — минута тишины перед погружением. Собрать все мысли в кучу, пожелать себе удачи и глубоко выдохнуть, выравнивая дыхание.       — Баллона хватит на полчаса, — надевая маску, добавляет Арина, когда до погружения остаётся только шагнуть в воду, — я постараюсь проверить максимум дна, потом поднимусь и, если останется ещё участок, сделаю второй заход. Так как никаких средств у меня для отслеживания моего передвижения под водой нет, придётся всё делать на глаз. Если почувствуешь, что верёвка сильно натянулась, дай знать. Иначе могу далеко зайти, потом выбираться будет трудно.       — Ни пуха, ни пера, — хлопнув по плечу Выдру, желает Разлив, не зная какие подобрать слова для водолаза, но его привычное пожелание кажется самым простым и кратким.       Выдра не отвечает, погружённая в работу. Первый шаг в воду — всегда страшно. Как зайти в тёмную комнату с закрытыми глазами, где неизвестность и пустота, где продраться сквозь мрак не поможет даже фонарик. Первые минуты в воде, пока стравливается воздух и намокает костюм, всегда сложные. Вода в болоте не только грязная, но ещё и странно неприятно вязкая, в глазах всё одного цвета, тёмное и мутное, в такой воде всё на кончиках пальцев, ведь разглядеть что-то едва ли возможно. Оказавшись на дне, Выдра ещё минуту стоит, дышит и ощупывает руками себя, ищет глубинометр и светит на него фонариком, пытаясь разглядеть цифры. Потом давление. В норме. Можно дёрнуть веревку один раз. Водолаз чувствует, как мешкается Разлив и отвечает не сразу, но потом всё же подает сигнал.       — Как думаешь, найдёт? — тихо, украдкой спрашивает Митра у Разлива, который безотрывно смотрит на воду. — Может где какой квадрат плохо прошли? На отклик ещё надо, я тебя говорю, он нас просто не услышал или испугался. Женский голос нужно. Мамин.       — Не фони, Митра, — отмахивается Разлив. — Не найдёт, значит ещё раз всё прочешем, пока не найдем. Наш косяк, сами виноваты, что два дня бродили, как грибники по лесу, а не к болоту пошли.       Дно илистое. Выдра ползёт на коленках, щупая каждый сантиметр. Чего только не ощущается кончиками пальцев: коряга, форма у неё странная, а сама тяжёлая, что даже не подвинуть, что-то совсем мелкое, как монетка, а нечто покрупнее, наверное, телефон. Видеть находку необязательно, достаточно даже чувствовать её рельеф, под водой обостряются все органы чувств, и Выдра без труда понимает, что именно попадается ей. В память врезается каждая находка, которая кажется необычной. Думаешь, представляешь, зачем её кинули в воду и кто. Почти приключение, как поиск сокровищ, в самые тяжёлые поиски только это помогает отойти от мысли, что где угодно может лежать совсем другая, страшная находка.       — Бабушка же сказала, что не пойдёт он к болоту, — рассуждал Митра, слушая передаваемые по рации сообщения, пытаясь уловить хоть что-то обнадёживающее. — Кто ж виноват, что она соврала?       — Кто? Мы виноваты, Митра, мы, — резко отвечает Разлив, понимает, что перегнул, и чуть сбавляет тон. — Мы поисковики, у нас мозг должен работать. Если мы всю родню слушать будем, то нам надо сразу переквалифицироваться.       — В кого? — недоумевает Митра.       — В искателей трупов. Как тебе идея?       Выдра никогда не находила детей, только взрослых, тех, что лежали давно. Успокаивала себя, что это совсем другое, человек давно неживой, о нём могли даже забыть, могли не знать. Когда саму себя отстраняешь от мысли, что именно ты держишь в руках, когда поднимаешь тело со дна, бывает легче. Обманчиво и лицемерно. Но оплакивать каждого нельзя, запрещено. Пропускать через себя горе чужих практически убийственно, ведь завтра будет новое погружение, и так каждый день. Выдра ушла со службы, устала перед каждым погружением бояться, давить в себе, как кислые ягоды топтать ногой, эти гадкие чувства. Тренировать людей легче, даже выгоднее, саму себя успокаивала, что это тоже помощь. Дно болота подозрительно чистое уже несколько метров, только камни да листья, от этой странной непривычной пустоты слегка напряжённо. Чувствует сигнал с берега, проверяет давление и воздух, дёргает и сообщает, что всё хорошо. Рука натыкается на что-то небольшое, поднимает и пытается посветить фонарем, кончики пальцев не дают понять. Ботинок. Маленький, резиновый.       — Опросы надо делать строже, понимаешь, — Митра никак не унимается, от нервов и ожидания у него развязывается язык, и он пытается сбросить напряжение, говорит и отвечает сам себе, как особо опасный в период обострения. — А мы с ними слишком вежливы. Они не понимают, что от нас жизнь их родного зависит.       — Понимают, — вздыхает Разлив и согласный с ним Смешной только угукает, — всё понимают. Но виноватыми себя чувствуют. И думают, что пронесёт.       Сердце бешено колотится. Выдра снова осматривает находку, моргает, вдруг исказилось и ботинок большой, но он помещается в руке, взрослые такие не носят. Дышит по квадрату, не двигается дальше, пока не соберётся. Теперь всё нужно делать медленно, ощупывая каждый миллиметр перед собой и по бокам. В голове пустота, даже шума нет, теряется возможность говорить внутренним голосом. Всё тело, каждая клеточка, всё замерзает. Остаются только кончики пальцев, которыми нужно на свой страх ощущать сначала второй ботинок, попытаться поднять и резко отпустить. Он не снят. Он на ноге. Трогает чуть выше, замирает. Жаль нельзя закричать, главное не открыть рот в немом испуге. Холодная, безжизненная кожа, она чувствует этот холод сначала пальцами, потом всей рукой, и так стремительно, без шанса на остановку, везде, вплоть до мизинца на ноге. Приходится заставить себя сжать руку, которую едва не сводит судорогой, проверить по внегласным правилам. Подползти ближе и посветить, удостовериться. Сломать в себе то, что так хрупко и тонко держалось на глупой в вере в ошибку поисковиков. Сапог жёлтый, футболка красная, а на другой ноге детский носочек. Смотреть на лицо нельзя, выключает фонарик, дрожащей ладонью пытается ухватиться за верёвку, не может поймать, а когда наконец нащупывает, то выдыхает полные лёгкие и дёргает три раза.       — Не пронесло, — насчитав три рывка, произносит Разлив. Редрик замирает, заводит уши и громко заунывно воет, словно чувствет, что произошло.