Глава I

***

Елена стремительно бежала вниз по бесконечным ступеням театра Варьете. Отражение ее стройной фигуры мелькало в грязных зеркалах лестничных площадок. Завидев наконец знакомые силуэты у гардероба, она, чуть спотыкаясь на повороте, минула последний пролет и громко выкрикнула. — Papa, что это значит? — Голос ее, привычно строгий, дрожал от сдерживаемого негодования. — Почему пьесу отменяют? Ты распорядился? Елена, цокая каблучками новых, но уже слегка запылившихся туфель, настигла отца и Мастера. Даже в спешке она не теряла врожденной элегантности — прямая спина, горделивый постав головы, лишь легкий румянец на обычно бледных щеках выдавал волнение. Она машином поправила перчатку.

— Душенька, брось, — отмахнулся Степан Богданович Лиходеев, избегая встретиться с дочерью взглядом. Его глаза были чуть мутноваты. — Не было для этого причин. Приказ свыше.

— Пусть засунут себе их приказы… — вырвалось у Елены, и она тут же осеклась, бросив быстрый взгляд по сторонам. В холле теснились разочарованные зрители и любопытствующие.

— Ну-ну, что вы, — засуетился Мастер, пытаясь успокоить вспыльчивую дочь своего знакомого. — Все временно, уверен, мы найдем решение.

Напускное спокойствие мужчины слегка привело Лену в чувство, однако вместе с тем подняло в ней новую, колючую волну гнева. Она видела, как отец украдкой тронул карман пиджака — наверняка там ждала своего часа плоская фляжка. — Я надеюсь, вы побережете себя, Papa, — произнесла она ледяным тоном, подчеркивая каждое слово. — Сегодня вечером вам вряд ли пристало предстать перед всем МАССОЛИТом в вашем… привычном состоянии. Резко развернувшись на каблучках, Елена ровным, отмеренным шагом направилась к выходу, догоняя уже двинувшегося прочь Мастера. Ее осанка была безупречна, но сжатые кулаки в перчатках выдавали внутреннюю бурю. Выйдя на улицу, они пару минут шли молча под низким, тяжелым московским небом. Лишь гул трамвая да крики разносчиков нарушали тишину. Лиходеева позволила себе заговорить только после того, как Мастер остановился у фонаря и закурил, пряча лицо в воротник пальто. — Это была правда хорошая пьеса, — тихо сказала Елена, глядя куда-то в сторону, где над крышами высились золоченые купола.

— Хоть кто-то это понимает, — прозвучало с горечью и досадой.

— Какое они имеют право зваться деятелями искусств, если губят таланты? — Голос Елены зазвенел. — Все как один похожи на отца. Жуки в муравейнике.

— Ну, полно вам, — вздохнул Мастер, выпуская струйку дыма. — Ваш батюшка не так уж плох.

— Был бы, если бы не пил и вел праведный образ жизни, — отрезала Елена. — А театр… Театр вообще не для него. Он «лишний» человек в этом месте. Каждый раз меня охватывает волна стыда, — голос ее дрогнул, — когда поздно ночью он заявляется домой с очередной девицей легкого поведения. И запах… этот дешевый парфюм и перегар.

— Уверен, когда дела окончательно перейдут к вам, все направится в нужное русло, — попытался утешить Мастер.

— Я и так выполняю почти всю работу за него! — вспыхнула Елена. — Но, как вы и выразились, было бы замечательно занять его место полноценно. Хотя бы ради памяти матушки. Нужно сказать, что Елена Лиходеева была женщиной железных принципов и строжайшей морали. Мать ее, рано ушедшая от лихорадки, происходила из обедневшего, но древнего дворянского рода — это обстоятельство, как ни парадоксально, спасло их семью в революционную бурю. «Бывшие», но не «эксплуататоры», они пережили кровавую смуту, не утратив, втайне от всех, своей дворянской спеси и представлений о чести. Елена впитала это с детства, смутно помня уроки матери — выправку, манеры, французские фразы, строгий взгляд на мир. Она выросла настоящей, хоть и не по времени, леди. Эта нездешняя стать, холодноватая красота и странная для советской девушки «выдержанность» не могли не привлекать внимания. Возможности и связи отца-театрала помогли ей занять место в причудливом полусвете московской богемы и чиновных кругах. Она была замечена. Настоящая, хоть и анахроничная, светская львица, самая загадочная и, по слухам, самая неприступная невеста. Несмотря на холодность и резкость в обращении с отцом, она любила его искренне, по-детски. Его инфантильность, слабость к вину и женщинам «убивали» в ней что-то важное, саму возможность уважать его, но он не был злым, не делал ничего подлинно подлого, что можно было бы признать выходящим за грань простой человеческой слабости. В его расхлябанности была какая-то жалкая беззащитность. — Была бы матушка жива… — вдруг вырвалось у Елены, и она резко оборвала себя. На секунду ее взгляд, обычно такой ясный и твердый, стал тревожно-меланхоличным, утонувшим в далеком прошлом — в запахе лаванды, в звуке рояля, в строгом, но любящем лице. Но мгновение спустя она резко встряхнула головой, будто отгоняя наваждение. Прежняя холодная маска скользнула по лицу, и девушка вновь подняла гордый взгляд на собеседника. — Так или иначе, они просто бесятся, что кто-то посмел указать на гниль в их системе. Жалкие, мелкие люди. Им не дано понять истинного искусства.

— Вы бы говорили потише, милая, — оглянулся Мастер, понижая голос почти до шепота. Его глаза беспокойно скользнули по прохожим. — Боюсь, вам бы не хотелось доставить нам всем серьезных хлопот своими… громкими высказываниями. Стены, как говорится…

— Вы меня опередили, — усмехнулась Елена, но усмешка была безрадостной. Она взглянула на часики, тонким золотым браслетом охватывавшие ее запястье. — Прошу простить, у меня еще дела. Необходимо заехать… по одному частному вопросу. — В ее голосе прозвучала таинственность, намек на что-то важное, не для чужих ушей.

— Конечно, не смею вас больше задерживать, — поклонился Мастер с легкой, чуть грустной иронией.

На этом они коротко попрощались. Елена резко подняла руку, ловя взгляд шофера подкатившего «такси» — старенького, видавшего виды «ГАЗ-А». Сев в машину, она бросила последний взгляд на театр Варьете, на его аляповатые афиши, и ее лицо исказила гримаса глубочайшего презрения. Машина тронулась, увозя ее прочь от этого «цирка», в свой особый, выстроенный на осколках прошлого и гордости, мир.

***

Сегодняшний вечер в душном зале Варьете был особенно разочаровывающим. Приятная, совершенно незнакомая и удивительно современная музыка не могла компенсировать раздражение, которое вызывали кружившие вокруг Елены гости. Весь этот богемный сброд казался ей особенно пошлым и навязчивым. Мужчины, один нелепее другого, так и норовили поймать ее снисходительный взгляд, приглашали на танец с преувеличенной галантностью, навязчиво предлагали выпить «хоть капельку шампанского». Всем им Лиходеева отказывала с выученной, ледяной улыбкой, отмахиваясь банальными отговорками: «Благодарю, я устала», «Извините, мне нужно к отцу». Ее холодная вежливость была неприступной стеной. Дамы, завистливо косившиеся в ее сторону, не решались сказать что-то прямо. Все они, словно сговорившись, щеголяли в платьях, подражавших ее фасону, выдержанных в любимых пастельных тонах местной недосягаемой звезды. Жалкие подражательницы. — «Вы все донельзя смешные», — с горьким презрением думала про себя Елена. Отрицать ее красоту было бессмысленно. Она несла в себе аромат древней, ушедшей Руси — ладана, воска и засушенных трав, но выглядела под стать последним балам Царской России. Девушка славянской внешности, светловолосая и голубоглазая, с фарфоровой кожей, будто не знавшей московского солнца. В меру роскошная, она двигалась чарующе плавно, с достоинством дикой львицы. Ее взгляд пронизывал острым холодом вод Северного Ледовитого океана, намекая на Снежную королеву. Ее можно было сравнить с зимним солнцем: издалека — ледяная, ослепительно яркая, согревающая лишь тех, кто осмеливался приблизиться достаточно, чтобы ощутить редкое тепло, но обжигающая дерзких, пытавшихся подобраться слишком близко. Недосягаемая. Икона в советском карнавале. Но в какой-то момент Елену охватило беспокойство, переходящее в тревогу. Она то и дело ловила на себе липкий, пристальный взгляд, обжигающий ее обнаженную спину сквозь тонкий шелк платья. Взгляд был настолько физически ощутим, что по коже бежали мурашки, но она никак не могла вычислить его источник в пестрой толпе. Наконец, ее взгляд, метнувшись к дальнему углу за колонной, нашел виновника. Силуэт мужчины, почти полностью скрытый глубокой тенью. Он стоял неподвижно, и только тлеющий кончик сигары выдавал его присутствие. Он пожирал ее одним взглядом, вкушал медленно, растягивая удовольствие. В глубине его бездонных глаз, казалось, плескалось нечто первобытное и безумное. От столь откровенного, почти хищного созерцания захотелось скрыться, убежать и спрятаться так далеко, чтобы ее больше никогда не нашли. Но куда бежать в этой огромной, чужой стране? Шансов, что ее найдут под землей, пожалуй, было даже больше, чем если бы она пряталась в этом до глубины души ненавистном городе. Грудь Елены вздымалась от частого, прерывистого дыхания. Тело вдруг загорелось адским пламенем, в душном зале стало нечем дышать. Ее глаза метались, бессознательно ища спасения, цепляясь за лица, детали интерьера, но магнитом возвращались к темному углу. Словно птица в клетке, Лиходеева металась на крошечном пятачке, не находя себе места. Волнение сдавило горло комом. Она больше не могла произнести ни слова, с ее уст срывалось лишь жалкое, хриплое блеяние. Окружение не спасало: напившийся отец снова начал дебоширить, горланя похабные частушки и обнимаясь с юными актрисульками, явно мечтавшими о его протекции. Тошнота подступила к самому горлу. Все ее нутро, сжавшееся в тугой узел, кричало: «Беги! Это не может продолжаться!» Прорываясь сквозь веселящуюся, не замечающую ее панику толпу, Елена, чуть ли не вывалившись, но с изяществом, присущим только загнанной лани, вырвалась на холодную ночную свободу. Она жадно вдохнула морозный воздух, но тут же наткнулась на твердую преграду. Ее «преследователь» стоял здесь, будто ждал.

— Warum ist eine so reizende Dame so verwirrt? — прозвучало над самым ее ухом. Голос был низким, бархатистым, с тонкой, невыносимой насмешкой и легким, неуловимым акцентом.

Елена отпрянула. Страх сменился яростью. Дерзость спасла ее от оцепенения. — Ich habe die ganze Nacht nichts als lästige Fliegen gesehen, — парировала она, поднимая подбородок, стараясь вглядеться в его лицо, скрытое полумраком и дымом сигары. На время голоса замолкли, но немой диалог взглядов продолжался. Елена уже не пыталась скрыть усталости и раздражения, проступавших сквозь маску. Что-то подсказывало ей, что прятать эмоции от этого человека бессмысленно.

— Вы так юны, фройляйн, однако же держите лицо, как заправский дипломат, — произнес он, и в его интонации, несмотря на хвалебные слова, сквозила все та же насмешка. — И прекрасно образованы. Сколько же языков скрывает эта очаровательная головка?

— Благодарю за комплимент, — ответила Елена с ледяной вежливостью, разминая сведенную от фальшивой улыбки челюсть. — Волей-неволей, вращаясь в таком обществе, научишься лицемерию. Я знаю немецкий, английский и французский. — Она набралась смелости и подняла взгляд, пытаясь разглядеть его черты. Что же… Несмотря на средний возраст, он был дьявольски привлекателен. Черты лица резкие, аристократические, в глазах — опасная искра. Что-то внутри Елены, в самой глубине, дрогнуло и забилось в трепетном, незнакомом ритме. По телу разлилось тепло, а в голове, впервые за ее недолгую жизнь, промелькнула шальная, пугающая мысль, вызвав ворох мурашек, словно по коже провели холодным пером.

— И, несмотря на весь этот необходимый флер, вы, пожалуй, самый искренний человек, которого я встретил в Москве, — усмехнулся мужчина. Его дымящаяся сигара описывала в воздухе причудливую траекторию. — В ваших глазах читается слишком многое. Слишком открыто.

— Правда? — Елена приподняла бровь. — А как же наши великие литераторы? — спросила она без особого интереса, играя в его игру. — Как по мне, лишь они сумели окунуть этих мерзавцев в ту самую выгребную яму, которую те же мерзавцы и вырыли. — Она бросила фразу, явно намекая на недавнее унижение автора романа о Понтии Пилате. Однако ее провокационный вопрос повис в ночном воздухе, оставшись без словесного ответа. Лишь бархатный, тихий смех, похожий на шорох крыльев ночной птицы, прокатился над ее ухом. Он оценил ее дерзость.

— Sie sind wahrhaft bezaubernd, meine Dame.

Елена удивленно посмотрела прямо в его глаза, стараясь уловить хоть что-то в их непостижимой глубине. Былой страх уступил место жгучему любопытству. Она опасалась его таинственности, но неведомая сила тянула ее к нему. Казалось, она физически ощущала возникшее между ними напряженное притяжение, пробиравшее ее до костей электрическими импульсами, но списывала это на нервное потрясение и холод.

— Вы дрожите? — спросил он, его взгляд скользнул по ее обнаженным плечам.

— Нет, это просто… неважно, — поспешно ответила Елена, хотя легкая дрожь действительно пробегала по ее спине.

— Боюсь, я не могу оставить даму в беде на морозе, — произнес он с показной галантностью.

Ловким движением он снял с плеч свой увесистый пиджак необычного, глубокого баклажанного оттенка и бережно, почти ритуально, укутал в него Елену. Ткань оказалась неожиданно теплой и тяжелой. — Я не могу принять… — начала было она, инстинктивно отстраняясь. — Можете, — прозвучало тоном, не терпящим возражений. В его голосе впервые прозвучала сталь. Девушку мгновенно окутал необыкновенный, дурманящий аромат, не похожий ни на один знакомый парфюм. Мускусный, терпкий, с примесью чего-то дикого, первозданного — тлеющего дерева, грозы и… серы? Тело Елены вновь охватил жар, колени слегка подкосились, но, к счастью, длинный шлейф платья скрыл ее слабость. Голова слегка закружилась. — Скажите мне, — неожиданно для самой себя вырвалось у нее шепотом, — я сошла с ума? Тень улыбки тронула его губы. — Все зависит от того, во что вы верите, фройляйн. — И во что же мне верить, — голос ее дрогнул, — чтобы это оказалось неправдой? Он наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось ее щеки.

— Не во что, а в кого, meine Schatz, — Его слова повисли в воздухе, как заклинание. Он протянул ей небольшую, плотную карточку. — Вот моя визитка. На случай, если ваше любопытство… или отчаяние… возьмут верх.

Елена машинально взяла карточку. Бумага была непривычно толстой, дорогой, буквы — рельефными, но имени на ней не было. Только замысловатый вензель и московский адрес, написанный готическим шрифтом. Она подняла глаза, чтобы что-то сказать, но тени подъезда Варьете были пусты. Незнакомец исчез так же бесшумно, как и появился, оставив лишь тяжелый аромат его пиджака на ее плечах и жгучую загадку в сердце.

***

— «Профессор черной магии, значит», — прошептала Елена, все еще ощущая на плечах тяжесть чужого пиджака и дурманящий запах. Разговор с таинственным иностранцем не давал ей покоя, как навязчивая мелодия. Девушка словно в бреду осушила два бокала крепленого вина, мечась по просторной, но внезапно душной комнате. Может, ей привиделось? Такое нелепое совпадение… Карточка… Этот взгляд… Она нервно вертела визитку в пальцах. Плотная, слегка шершавая бумага непривычного качества приятно щекотала кожу. Лена машинально поднесла ее к лицу, почти с придыханием касаясь губ, но, поймав себя на глупых «девичьих» чувствах, с характерным щелчком бросила карточку на лаковый столик. Недостойно. Домработница Матрена, старушка из бывших дворовых, обеспокоенно заглянула в дверь

— Барышня, вы точно в порядке? Может, чаю? Или еще чего?

— Все в порядке, Матренушка. Спасибо. Идите отдыхайте, — отмахнулась Елена, стараясь звучать ровно. Старушка, недоверчиво хмыкнув, скрылась. Решив, что утро вечера мудренее, а следовательно, пора ложиться спать, девушка скинула шелковый халат. Ткань, струясь, обнажила фарфоровую кожу. С холодной, почти ритуальной отрешенностью она легла в широкую кровать, по привычке — абсолютно нагая. Последней смутной мыслью перед погружением в забытье было то, что пиджак нужно вернуть. Непременно.

***

Ей снился странный, навязчивый сон. Она бродила нагая по необыкновенному месту — не то дремучему лесу, не то дикому, первозданному саду, где воздух был густ от аромата незнакомых цветов и влажной земли. Словно ведомая невидимой нитью, она вышла к исполинскому, ветвистому Древу. Его могучие ветви сплетались в непроницаемый свод, создавая тайный шатер, скрытый от посторонних глаз и небесного света. Внезапный шелест — и из-за корявого ствола явился Он. Немец. В его изящной, но сильной руке лежал созревший плод — не то яблоко темно-багрового отлива, не то неведомый экзотический фрукт, излучающий соблазнительный аромат сладости и… тлена. Елена, повинуясь импульсу, сделала шаг навстречу манящему дару, но оступилась. Мысль о природе плода, о древнем запрете, пронзила ее сознание ледяной иглой. Знание? Погибель? Взгляд ее скользнул с плода на того, кто его держал. Он стоял, как змий-искуситель древней фрески, но во плоти. И чем пристальнее Елена всматривалась в его лицо, тем сильнее крепла догадка: истинным запретным наслаждением был не плод, а сам Дьявол, державший его. От одного его взгляда ее охватывал незнакомый, порочный трепет, смешанный с ужасом и жаждой. Он молчал, выжидающе. Его взгляд прожигал ее насквозь. Какое решение примет чистая дева? Предаст ли свою непоколебимую веру ради глотка неизведанного греха? Елена, вопреки стыду, не попыталась прикрыть наготу. С грацией и настороженностью пантеры она двинулась к нему, не отрывая взгляда. Подойдя вплотную, девушка наклонилась к его ладони. Миг колебания — и ее зубы впились в сочную мякоть. Сладко-горький сок хлынул ей в горло. Сознание поплыло, ноги подкосились, и она рухнула бы на ковер из мха и корней, если бы не его железные руки, подхватившие ослабевшее тело. Кожа пылала, низ живота сжало сладкой судорогой. Разум заволокло туманом, в глазах мельтешили пятна. Но когда его губы коснулись ее рта — влажные, требовательные, — Елена ожила, словно скиталица, нашедшая источник в пустыне. Силы вернулись, ясность — отчасти, но непреодолимое, ломающее тело желание близости лишь усилилось. Он был воплощением противоречий. Нежен — его пальцы едва касались тонкой кожи ключиц, легкие укусы сменялись влажным, исследующим языком, заливавшим воображаемую «рану» и посылавшим по ее телу волны сладострастных импульсов. И тут же превращался в ненасытного зверя — впивался в губы и шею, с особым сладострастием выискивая пульс яремной вены. Его руки сминали ее груди, а когда юркий язык добрался до бугорков сосков, оттягивая их, из горла Елены вырывались смущенные крики девственного восторга. И эта самая невинность, казалось, воспламеняла его еще сильнее. Когда он приник губами к ее сочащемуся соками лону, Елена издала утробный стон, стыдливый и жадный. Он дарил ей неописуемое наслаждение, действуя с хищной уверенностью и напором. Каждое движение было точным, будто он знал каждую клеточку ее тела испокон веков. В тени Древа Познания, прямо посреди этого иллюзорного Эдема, на ложе из травы и палых листьев, они предались страсти. Прямо под незримым взором отвергнутого Бога Лена с самим Князем Тьмы познала грех, совершив моральное падение и измену своей некогда нерушимой вере. Он двигался внутри нее — то нарочито медленно, растягивая муку и блаженство, то с яростной, животной скоростью, выбивая из ее потрескавшихся губ полные похоти стоны. Они слетали, словно раскаленные искры, и таяли в удушающей, священной тишине сада. Немец, с присущей дьяволу ненасытностью и алчностью, подминал Елену под себя, доводя ее до исступления. Он двигался в упоении, стремясь заполнить собой каждую трещинку ее существа, слиться воедино, поглотить без остатка. Физическая близость была лишь тенью той бездонной, порочной связи, что возникла между ними. Доведя нежное создание до вершины блаженства, он окончательно разбил ее на осколки, позволив на миг переродиться. Елене казалось, она сходит с ума — блаженство переходило в невыносимую боль, боль — в новую волну экстаза. Он выбил из нее последний, надрывный стон, завершая ее агонию, и излил внутрь ее чрева поток жгучей, чужеродной жизни. Что-то огненное разлилось внутри, смывая последние остатки разума. Елена инстинктивно рванулась прочь, но его рука, как капкан, сжала ее бедро, оставляя на нежной коже багровые отпечатки пальцев. Только сейчас она, задыхаясь, подняла на него глаза и обнаружила, что Дьявол все это время изучал ее. Так же пристально, как в душной зале Варьете, его испытывающий взгляд прожигал ее насквозь, пробирался под кожу, в самые потаенные уголки души. Он впитывал каждую гримасу наслаждения, каждый содрогающийся мускул, каждую слезу стыда и восторга на ее лице, запоминая с изумительной, бесчеловечной точностью. Еще не раз, сидя перед камином в вечности, он будет прокручивать в памяти, как восхитительно сводила брови эта девушка, когда ее лоно судорожно сжимало его, как трепетала ее девственная плоть в агонии экстаза. С неожиданной, неподдельной трепетностью, чуждой этому холодному существу, он положил свою шершавую, теплую ладонь ей на низ живота, туда, куда только что излил семя. Жест был одновременно властным и… почти нежным. Елена смущенно замерла, пойманная в ловушку его прикосновения. — Кто ты?.. — выдохнула она, глядя в бездонные глаза, где плескались отсветы адского пламени и древней, нечеловеческой печали. Он наклонился так близко, что его дыхание опалило ее щеку. Голос прозвучал как удар колокола в тишине рушащегося мира: — Меня зовут Воланд, meine Dame. Сегодня ты познала самого Дьявола.

***

Когда девушка проснулась, было уже далеко за полдень. Голова гудела, словно в нее вбили гвоздь. Для Елены, женщины с железным распорядком дня и почти военной педантичностью, это само по себе было шоком. Сначала в сознании был лишь туман и тяжесть, но затем обрывки будоражащего сна стали всплывать с пугающей четкостью. Картинки — нагота, Древо, его руки, его губы — проносились в голове калейдоскопом. Щеки Елены залились густым румянцем, а между лопаток пробежали мурашки стыда и… чего-то еще. Ее взгляд немедля упал на пиджак цвета баклажана, небрежно брошенный на спинку кресла. Смущение накатило с новой силой, смешиваясь с внезапным, почти животным желанием уткнуться лицом в лоснящуюся ткань, вдохнуть полной грудью тот дурманящий аромат — мускуса, грозы и чего-то дикого, — что окутывал ее вчера и снился ночью. Она сжала кулаки, ногти впиваясь в ладони. *Недостойно! * Немного путаясь в ногах от остатков сна и необъяснимого волнения, она подошла к креслу. Рука сама потянулась, пальцы едва коснулись прохладной, гладкой ткани, как вдруг из гостиной донеслись громкие голоса и чужой, неприятно визгливый смех. Кто-то явно гоготал. В тот же миг притупленные сном рецепторы ожили. Елена отчетливо услышала манящий запах жареного мяса и свежего кофе. Ее желудок, пустой и урчавший, отозвался предательским спазмом. Собрав всю волю в кулак, Елена накинула шелковый халат, стянула пояс потуже и властным жестом распахнула дверь в гостиную. Картина, представшая ее глазам, заставила ее застыть на пороге. В ее доме, в любимом отцовском кресле, восседал Он — Воланд. А вокруг — сборище самых причудливых и откровенно пугающих личностей. Высокий тощий тип в клетчатом пиджаке, трещавшем по швам, и с пенсне на кривом носу (одно стекло выбито), неестественно кланялся. Рядом — огненно-рыжая девушка в небрежно наброшенном халатике, слишком откровенном для приличного дома, с циничной улыбкой на губах. А на диване развалился… огромный черный кот, невозмутимо потягивавший водку из рюмки! И все они смотрели на нее с нескрываемым любопытством. — О! Meine Dame, наконец-то! — воскликнул Воланд, поднимаясь с некоторой театральной грацией. — Мы заждались вашего пробуждения. Прошу, присоединяйтесь. — Для чего? — глупо выпалила Елена, подавляя дикий импульс захлопнуть дверь и заперться на ключ. Ее голос прозвучал хрипло.

— Ну, как же можно?! — заверещал клетчатый тип (Коровьев, как позже представился), прижимая руки к щекам в утрированном ужасе. — Неужели мы можем отпустить дорогого папочку в столь дальний путь, не дав ему возможности проститься с любимой дочуркой? Это же верх бессердечия!

Вид этого шута и его слащавый тон вызвал у Елены приступ настоящего омерзения, граничащего с ужасом. Воланд, заметив ее бледность и сжатые кулаки, легким движением руки остановил спутника.

— Довольно, Фагот. Закончите упаковывать вещи господина Лиходеева и… освободите комнату. — Его голос был тих, но в нем прозвучала сталь.

— В смысле «отпустить»? «Дальний путь»? — Елена сделала шаг вперед, ее голос зазвенел ледяной властностью, заглушавшей внутреннюю дрожь. Теперь, окончательно проснувшись и видя это наглое вторжение в ее святая святых, она была готова на все. Плевать она хотела на его таинственность и свиту! — Что вы творите в моем доме?! Где мой отец?!

— Ах, нашей прелестной хозяйке что-то не угодило? — промурлыкал кот, лениво переваливаясь на диване и звонко облизывая рюмку. — Мы же старались как лучше!

— Да! — рявкнула Елена, повернувшись к нему. Ее терпение лопнуло. — Немедленно прекратите этот балаган и убирайтесь вон! И верните моего отца!

— Так точно, сию минуту исполним, ваша светлость! — гаркнул кот, внезапно подскочив с дивана с неожиданной для его габаритов ловкостью. Он метнулся к двери, откуда только что выпорхнул Коровьев, и скрылся в ней. Через мгновение послышался короткий вскрик, приглушенный хлопок — и наступила тишина. Кот вернулся, вытирая лапу о портьеру. — Источник беспокойства устранен. Теперь все спокойно? Папочка уехал. Надеюсь, вы довольны?

— К-куда?! — Елена остолбенела, кровь отхлынула от лица. — Что вы сделали?! — Она рванулась к коту, но сильная рука Воланда мягко, но неумолимо остановила ее.

— Успокойтесь, прошу вас, meine Dame, — его голос звучал почти ласково, но в глазах не было ни капли тепла. — Ваш отец, как я и обещал, в полной целости и сохранности. В данный момент он уже наслаждается целебным воздухом Ялты, где ему предстоит… курс восстановления. Приношу глубочайшие извинения за наше утреннее вторжение и некоторый… беспорядок, — он окинул взглядом комнату, где валялись окурки, стояла пустая бутылка из-под коньяка, а на ковре краснело подозрительное пятно. — Но раз уж мы здесь, осмелюсь надеяться, вы не откажете нам в скромном гостеприимстве?

— Боюсь, вы оставили мне не так уж много выбора, — холодно констатировала Елена, чувствуя, как подкашиваются ноги. Этот циничный спектакль с исчезновением отца был чудовищен. Воланд широко, почти по-волчьи, улыбнулся. Он ловко обхватил ее за талию — жест владения — и подвел к столу, где уже стояли тарелки с яичницей, ветчиной и дымящийся кофейник.

— Прошу, подкрепнитесь, госпожа, вы должны быть голодны, — сипловатым голосом произнесла рыжая девушка (Гелла, как она назвалась), подвигая к Елене стул. Ее взгляд был насмешлив и оценивающ.

Всю трапезу Воланд не отрывал от Елены своих темных, неотступных глаз. Он не ел, лишь медленно потягивал вино из бокала, наблюдая за каждым ее движением, за малейшей тенью на лице. Этот пристальный взгляд был невыносим, он прожигал ее насквозь, словно рентгеном, выискивая следы ночного кошмара-сновидения. — Вы что-то хотите мне сказать? — наконец не выдержала Елена, отодвигая пустую тарелку. Ее голос дрогнул, несмотря на все усилия.

— Нет, — ответил Воланд, чуть склонив голову. — А вы? Мне?

Елене на мгновение показалось, что он действительно способен читать ее мысли. И первой же, самой постыдной мыслью, всплывшей в панике, был тот сон. Она вся напряглась, выпрямилась в струнку, лицо залилось краской. Под этим испытующим взглядом она почувствовала себя абсолютно обнаженной — не только физически, но и душевно. Стыдливо, почти умоляюще, она взглянула на Воланда из-под опущенных ресниц и поймала на его губах тонкую, ехидную усмешку. Он знает. Он все знает.

— Простите, — его голос был медово-сладок, — я доставил вам какое-то беспокойство?

— Простите, — парировала Елена, передразнивая его интонацию, в голосе зазвенели стальные нотки, — вам доставляет такое удовольствие наблюдать за чужими… терзаниями и муками совести? Воланд громко рассмеялся. Его смех был гулким и лишенным веселья, как гром среди ясного неба. Он встал, опираясь на трость с набалдашником в виде головы пуделя, и медленно подошел к Елене. Та, повинуясь какому-то внутреннему магниту или вызову, тоже поднялась, встречая его взгляд. Они стояли совсем близко.

— Sie sind eine erstaunliche Frau, meine Dame, — прошептал он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на искреннее восхищение.

— Ich bin nicht deine Dame, — отрезала Елена, чувствуя, как сердце бешено колотится о ребра. Воланд наклонился еще ближе, его губы почти коснулись ее уха. Шепот был тихим, но каждое слово впивалось, как шип.

— Herrin?

Слово ударило Елену, как пощечина. Волна негодования смешалась с приступом жгучего стыда. Совесть, та самая, некогда непоколебимая, зашевелилась, напоминая о греховных видениях ночи. Ее бросило в жар. Она резко отшатнулась, едва не споткнувшись о ножку стула, и, не глядя больше ни на кого, стремительно выбежала из гостиной. За спиной ей почудился все тот же бархатный, ехидный смех. Пиджак на кресле, казалось, насмешливо подмигнул ей вслед багровым отливом ткани.

***

Елена сидела в кресле, вынесенном из своей спальни, словно в осажденную крепость, ибо прежнее, отцовское ложе, ныне безраздельно принадлежало Ему. Привычным жестом она протянула руки к камину, где плясали языки адаптации к московской стуже, и раскрыла книгу. Страницы пахли пылью и прошлым, унося в те далекие вечера, когда материнский голос, тихий и печальный, читал ей вслух под треск благородных поленьев. Впервые за нескончаемые дни девушка вкусила глоток тишины, почти одиночества. Лицо ее, обычно замкнутое в кукольной маске, дышало неприкрытым умиротворением. В зрачках, как в черных зеркалах, отражалось дикое, неукротимое пламя, а его алые тени вычерчивали строгие, почти готические линии высоких скул и упрямого подбородка. Лиходеева самозабвенно, но с характерной резкостью ломала переплет, листая страницы запретного романа. Пусть задыхаются от злобы серые мыши цензуры — первое издание, пахнущее типографской краской и свободой, будет храниться на ее полке, как трофей. Напротив, в позе вечного сфинкса, застыл Мужчина. Его «шайка-лейка» вот уже неделю пировала в ее доме, словно саранча в цветущем саду, вызывая глухое, ядовитое недовольство хозяйки. Виделись они редко, лишь утром и вечером, когда сходились за трапезой, больше похожей на ритуал. Да и то, Лиходеева ускользала на службу чуть свет, едва бросив ледяное «доброе утро» в пустоту. Странно, но эти исчадия, эти порождения Тьмы, были с ней чудовищно учтивы. Особенно Гелла, с ее змеиной грацией и пустыми, но приятными разговорами за готовкой, и Бегемот, толстый философ в обличье кота, с которым можно было шептаться о запретном — о Боге, о вечности, о тщете советских идолов. После внезапного «отъезда» отца, Елена, не без помощи налаженных семьей связей, заняла его кресло. Природное обаяние — острый кинжал в бархатных ножнах — открыло двери кабинетов важных шишек от искусства. Работы — море, дел — тьма. Взгляд Воланда, тяжелый и всепроникающий, как рентген, застыл на ее лице. Он изучал каждую микроскопическую трепетную мышцу. Это напускное спокойствие, этот ледяной айсберг над бездной возмущения — странным образом умиляло Дьявола. Но истинный восторг вызывало то, что она даже не пыталась скрыть своего презрения. Эта женщина не боялась думать вслух, хотя чаще ее лицо было маской с фарфоровым блеском. И при этом — она словно разрешала себя читать, как шифрованную депешу, оставляя лазейки в жестах, во взглядах. Эта игра, этот вызов свыше сил смертной, невероятно забавляли его. Кто дерзал так водить за нос самого Князя Тьмы? Когда за всю вечность он позволял себе вестись на эти детские уловки? Елена не походила ни на одну из женщин в его бесконечной свите. Она была всем и ничем — непостижимая, искренняя до боли душа.

— Вы чем-то раздражены, meine Dame? — бархатный голос разрезал тишину, как нож масло.

— Да, — книга захлопнулась с гулким ударом по тишине. Взгляд, холодный и острый, поднялся на мужчину, намеренно проигнорировав ненавистное прозвище. — В мой дом вломились незваные тени, наделенные силами кромешными, — пальцы стали загибаться один за другим, — отца моего швырнули невесть куда, на съедение судьбе. В Москве творится содом: люди безумствуют, исчезают, мрут… благо, не пачками, а то пришлось бы пересмотреть наш стол. Зная ваши… деликатесные предпочтения… Воланд рассмеялся. Звук, густой, бархатный, как ночь, заполнил комнату, проник под кожу, в самые потаенные уголки. Раздражение Елены поутихло, сменившись странным оцепенением пленника перед удавом. — И вы чуть не прикончили Варенуху! — дрожь, как от лихорадки, прокатилась по спине при воспоминании о ужасающей картине, увиденной по возвращении. И о том, как она, забыв гордость, умоляла пощадить несчастного, стереть кошмар из извилин. — Зачем вы здесь? Чего ищете в этой замерзшей муравейнике?

— О, чтобы провести бал, mein Fräulein. Весенний бал полнолуния. Ищем королеву. Самую прекрасную деву города по имени Маргарита! Старая… традиция.

— А, так вы еще и какую-то женщину собираетесь впустить в мой дом, — голос стал ледяной иглой.

— В наш дом, пусть временно, — поправил Воланд, и в глазах его вспыхнули адские искорки. — И не вам, Herrin, делить со мной кров. Наши отношения пока не столь… интимны.

О, какое сладострастие доставляла Сатане эта смесь гнева и смущения на лице Лиходеевой! Ни один из смертных грехов не мог сравниться с экстазом подтрунивания над ее гордыней.

— Созерцать ваше благородное негодование — истинная услада, — продолжил он, смех его был тихим, но неотвязным, как звон в ушах.

— Вы невыносимо жестоки, — выдохнула Елена, поднимаясь с кресла стремительно, как раненная птица. Она рванула к двери, но путь преградила рука. Сильная, неодолимая, обвила запястье, как гибкая стальная лоза.

— Простите бестактность, meine Dame. Умоляю, останьтесь. Так редко нам дано беседовать в подобающей… тишине.

Помедлив, внутренне корчась от слабости, Лена опустилась на подлокотник кресла. Взгляд ее, полный немого вопроса и вызова, впился в дьявола. — Отчего вы ходите с тростью? — спросила она неожиданно, кивнув на изящную палку.

— Спутник ревматизма, по мнению моей свиты, — ответил Воланд, не отводя темных очей, где, казалось, вращались галактики. — Но я подозреваю, что колено это ноет в память об одной… очаровательной, но колючей ведьме…

Сердце Елены кольнуло ледяной иглой ревности. Она отмахнулась — глупость! Не может же она ревновать этого древнего духа! — Вы… ее любили? — сорвалось с губ шепотом, к собственному ужасу.

— Любовь? — бровь Воланда поползла вверх. — Чувство слишком чистое для нашей падшей природы.

— А боль в колене? — парировала Елена, подчеркивая слова. — Как у самого заурядного смертного? Разве это не… чувственность? Уязвимость?

— Проницательно, mein Fräulein, — взгляд его стал пристальнее, как скальпель. — Пожалуй, я признаю это чувство… если оно меня охватит. По-настоящему.

— И вас никто не очаровывал? — настаивала она, чувствуя, как нарастает опасное любопытство. — Гелла? Та ведьма?

— В каждой женщине, liebchen, есть искра уникального, — голос Воланда звучал заклинанием. — Каждая может заставить сердце биться в ожидании. Каждый из нас — чудо, если вглядеться. — Пауза. Тень невероятной усталости легла на его лицо. — И все же… я одинок. Горько. Вы ждали иного ответа? Более… поэтичного?

Лиходеева отвела взгляд к потухающим углям. Весь разговор — абсурд, опасный и пьянящий!

— Знаете, — голос прозвучал совсем рядом, заставив вздрогнуть, — пожалуй, одной женщине удалось меня по-настоящему очаровать. Здесь. Сейчас.

Глаза Елены распахнулись, когда губы Воланда коснулись тыльной стороны ее ладони — обжигающе нежно. Она замерла, уставившись на него в немом вопросе. Взгляд его переменился. Стал хищным. Зрачки расширились, поглощая свет, на дне зажегся алчный, нехороший блеск.

— Сыграем, милая Лена? — ее имя на его устах прозвучало непристойно нежно, повергнув в хаос чувств. Сердце забилось бешено, тело затрепетало.

Пальцы Елены, будто сами собой, потянулись к шее, к тонкой цепочке, к маленькому золотому крестику под воротником блузки. Она теребила его, как утопающий соломинку, ища спасения от нарастающего наваждения. Этот жест не ускользнул от всевидящего взора. Партия длилась долго. Воланд признавал — соперница серьезная. Как хмурила брови, как закусывала губу до крови, как отбрасывала со лба темную прядь — все будоражило его древнюю суть.

— Ах, досада! Ваша ошибка стоила короля, — торжествующая мягкость в голосе. Решающий ход. — Надеюсь, эта партия станет вам уроком. Каждый платит за ошибки. — Последняя фраза — ледяной клинок. Стужа в глазах заставила побежать мурашки. — Но играете вы превосходно.

— Опыта вашего бессмертного не хватает, — парировала Елена, скрывая дрожь.

— Впереди — уйма времени, — снисходительная улыбка. — Вечность.

Они молча смотрели друг на друга. Тишину резал лишь треск углей да вой метели за окном. — За полночь. Их все нет, — проговорила наконец Лиходеева.

— Пустяки, Herrin. Это вас не должно тревожить, — пауза. — Вы и вправду удивительны.

— Раз так часто говорите — значит, правда, — не стала отпираться, чувствуя жар на щеках. Щелчок внутри при виде его взгляда. Голодного. Жадного. Обещающего. «Все они одинаковы», — мелькнуло, но было сметено волной иного. — Знаете, — шепотом, глядя на тени на стене, — была уверена — душа моя обретет покой в Раю. Вы… эту уверенность развеяли.

— Ха! — короткий смех. — Вы не грешница, liebchen. Не в ихнем понимании.

— Тогда кто? — вызов в голосе.

— Та, кто осмеливается желать. Желать наслаждаться жизнью. А это… — наклон ближе, дыхание обжигает щеку, — никогда не было грехом. Это — суть.

— Когда же желание стало добродетелью? — парировала, цитаты из Писания вертелись на языке, но застревали в горле.

— Herrin! — смех с одобрением. — Не желаете ли посетить бал? Увидеть все?

— Вы… зовете? — сердце замерло.

— Да. Лично.

— Тогда… — глубокий вдох, — разумных причин отказать нет. Кроме страха. Диалог их был как прибой. То вздымался страстью споров, словесных поединков, то откатывался в напряженное молчание, чтобы накатиться вновь. Напряжение сгущалось, требуя выхода. Девушка, пугаясь пронзившей ее похоти и стыда, цеплялась за нейтралитет. Воланд же, истинный Змей, лишь подливал масла. Дразнил взглядом, намеками. Ухмылка его становилась все лисовее, хищнее, что не только настораживало, но и сводило с ума. Дыхание сперлось, стало рваным. Она чувствовала себя обнаженной перед этим взором. Жар разливался по телу, как пожар. — Прошу… хватит, — сорвалось с искусанных губ, молитвенно. — Больше… не могу.

— А я прошу — не сдерживаться, meine Herrin, — голос — приказ и ласка. — Отдайтесь.

Взгляд его стал невыносим. Ожидание — тягучим, как смола. Внутри Елены бушевала война. Гордая дворянка кричала о кощунстве, о предательстве матери, о вечной погибели. Набожная девушка видела себя величайшей грешницей. Но желание — запретное, всепоглощающее — оказалось сильнее. Слезы застилали глаза пеленой стыда. Рука дрожала, тянулась к шее. Пальцы нащупали цепочку. Крестик — маленький, теплый от тела. Последний оплот. Последняя преграда. Снять — значило отречься. Смертный грех. Но слабость была сильнее гордости. С глухим всхлипом, почти без памяти, она разомкнула застежку. Золотой крестик соскользнул, упал на ковер с тихим, роковым и притупленным звоном. В тот же миг Воланд двинулся. Пространство сжалось. Она очнулась в спальне. Секунду назад — камин, а теперь — полумрак, кровать, и Он. Прохлада коснулась кожи — платье испарилось.

— Не хотел лишать себя медленного соблазна, mein Liebling, — губы скользнули по виску, шее, — но терпение наше иссякло.

Он был груб и нежен. Губы терзали ее, причиняя боль и наслаждение. Руки, сильные и знающие, исследовали тело, сводя с ума. Сжимали грудь, скользили по бедрам, будили бурю. Можно было подумать, танец огня угас, шахматная битва окончена. Но их истинное противоборство — духа и плоти — лишь начиналось. Сливаясь, Елена готова была признать поражение, открывая Сатане потаенные уголки тела и разума. Лишь бы продолжал. Лишь бы длилось. Она лежала, как распахнутая книга — искренняя, покорная. Ластилась к его рукам, жадно приникала к устам. Он нежно отгладил щеку, провел пальцем по губам, надавил, требуя впустить. Лена не смела отказать. Мир плыл.

— Ja, das ist es, mein Liebling… Genau so… — шепот на немецком, сладкий и развратный. Его истинный голос.

Когда он вошел в нее, Елена вскрикнула. По телу прокатилась лавина. Все сжалось вокруг него, вырвав из груди мужчины низкий стон. Ритмичные толчки выбивали из нее прерывистые вздохи блаженства. Он возносил к небесам, но не давал коснуться, низвергая в пучину нового желания. В этот миг Воланд был уверен — ее стоны были речью ангелов. Так она была прекрасна. — Да… да! Бо-оже, да!.. — вырвалось на пике.

— Erwähne nicht den Namen Gottes, Liebste! — пожурил нежно.

— Ah, ja!.. Teufel! — выдохнула в ответ, плененная страстью. Он ускорил темп. Когда ногти впились ему в спину, а на губах застыл беззвучный крик, Воланд осознал глубину привязанности. Она — его Herrin. Его Teufelin. Его Дьяволица. Он не отпустит ее. Никогда. Лежали молча, слушая биение сердец. Потом он заговорил, необычайно мягко:

— Сопроводите меня завтра на премьеру в Варьете? С одним… знакомым.

— Только если билет есть, — слабая улыбка, глаза закрыты.

— Для вас, Herrin, — губы коснулись виска, — все. Билеты ждут.

Елена больше не гневалась на прозвище. Теперь она носила его как гордую, опасную награду. Herrin. Владычица его темной страсти. Поражение и победа. Позже, когда Воланд вышел, а Елена, разбитая, погрузилась в сон, тень скользнула по гостиной. Холодные пальцы подняли упавший крестик. Гелла подержала его на ладони, беззвучно усмехнувшись, прежде чем раствориться во тьме с трофеем. Маленький символ веры, сданный добровольно, теперь принадлежал Тьме.