Глава II

***

— «Ха, и это вместо вечного Пилата?» — пронеслось в сознании Елены, горькой и быстрой, как укол иглы. — Правда, я не понимаю, как вы могли согласиться на подобное, — обратилась она к Мастеру, голос ее звучал приглушенно, словно из-под толстого стекла, на фоне нарастающего театрального гула. Троица — Елена, Мастер и Воланд, чья фигура, казалось, вбирала в себя окружающий свет, — пробивалась сквозь пестрое месиво зрителей. Кресла, наконец, приняли их, и каждый выдохнул сокрытое напряжение, будто преодолел незримый порог в иное измерение.

— Что же… боюсь, это было единственное доступное на вечер развлечение, — отозвался Мастер, его взгляд скользил по залу, не видя картонных декораций. — Тем более, мои… неожиданные спутники составили компанию.

— Право, вы слишком любезны, — бархатный голос Воланда возник сбоку, точно вырастая из самой тени у колонны, холодный и обволакивающий, как шелк ночи.

Спектакль начал свой неспешный, тягучий ход. Воистину, зрелище было пропитано насквозь слащавым ядом советской пропаганды: коммунизм, стахановский труд, безликий патриотизм… скука смертная, разлитая в золотые, но пустые кубки идеологии. Зритель же, казалось, пребывал в блаженном оцепенении, воспринимая картинку лишь глазами, жадными до ярких пятен и громких, бессодержательных фраз, разум уснул глубоким сном. Неожиданно рука Мастера возникла в поле зрения. Он, словно фокусник из пустоты, извлек бутылку темно-рубинового вина и три хрустальных стакана. — Откуда, сударь? — Елена глупо улыбнулась, ощущая абсурдность момента в этом псевдохраме искусства. — Право же, антракт еще не случился, и ничего дурного… пока не произошло.

— Эту тягучую, удушливую скуку надобно разбавить чем-то более приятным для души, не находите? — Мастер многозначительно протянул ей бокал, в котором вино колыхалось, словно живая, темная кровь под луной.

— Нахожу, — кивнула Елена, пальцы сжали холодное стекло. Сделав пару глотков, обжигающе-сладких, девушка позволила себе короткий, воровской взгляд поверх плеча Мастера, в сторону Воланда. Разделявшая их фигура писателя была словно стена. Елена чувствовала себя отстраненной, лишенной возможности обменяться с Сатаной даже немым, вопрошающим взглядом. Его жесткий прищур поймал ее движение мгновенно, как паук муху в паутине. Профессор отпил из своего стакана, не отводя темных, непроницаемых очков от ее лица, и в уголке его тонких губ заплясала знакомая, хищная усмешка. Эта немая игра — вызов и отклик — зажгла в глубине Лены опасную, трепещущую искру. Но внезапно Воланд словно окаменел. Улыбка испарилась, прищур растворился, сменившись ледяной, отстраненной маской. Он замер, уловив нечто незримое для других.

— Я вскоре вернусь, — бросил он в пространство, и его фигура растворилась в воздухе так же внезапно, как и возникла, оставив после себя лишь легкое колебание тени.

Внимание Елены утратило точку опоры, поплыло вслед за исчезнувшим. Вино разлилось по жилам теплой, расслабляющей волной; оно опутывало и ее, и Мастера, погружая обоих в дремотную негу под монотонный, усыпляющий гул со сцены, где разыгрывался фарс новой жизни. Не прошло и пяти минут, как унылая театральная рутина взорвалась изнутри. Из-за кулис, сквозь фальшивые звуки оркестра, прорвались дикие, режущие гудки клаксона и надрывной, до боли знакомый хохот — тот самый, что сотрясал стены ее квартиры, наполняя их бесовской энергией. — «Фагот?!» — мелькнуло в оцепеневшем сознании. Истинно! По сцене, словно журавль на игрушечном велосипеде, нелепо и стремительно пробивался сквозь стайку перепуганных бабочек-балерин высоченный субъект в клетчатом, нелепом, как клоунский наряд, костюме. Жиденькие усики над бескровными губами. Треснувшее пенсне на остром носу. Коровьев-Фагот! Вслед за ним, путаясь в собственных лапах и цепляясь за развевающиеся юбки танцовщиц, выкатился громадный, черный Бегемот, а из густой тени декораций, словно выкованный из тьмы, вышел Азазелло, его стальной взгляд метал молнии, пронзая пространство. И вот сцена опустела, кроме этой троицы и несчастного конферансье Жоржа Бенгальского, побледневшего под слоем грима так, что он стал похож на маску смерти, вырезанную из мела.

— Прошу, читайте! — взвизгнул Фагот, тыча костлявым пальцем в дрожащую руку с бумажкой. — От самого вождя! Немедля!

Охваченный животным, леденящим страхом, Бенгальский залепетал, слова путались, буквы расползались, как тараканы:

— Д-дорог-гие г-граждане! У-у нас н-небольшая… замена в п-программе… С-сейчас перед в-вами… выступит з-знаменитый артист… м-месье В-Воланд…

Фагот перебил его истеричным, пронзительным скандированием имени Сатаны, его хихиканье резало уши, как ржавая ножовка по стеклу, вызывая физическую боль.

— …с с-сеансом ч-черной м-магии! — выдавил из себя Бенгальский, пытаясь выпрямиться, обрести тень былой уверенности, но тяжелая, гнетущая тень Азазелло, нависшая над ним подобно гильотине, пригнула его к самому полу. — Н-но, г-граждане! Н-никакой ч-черной м-магии н-не с-существует! Э-это все в-выдумки б-буржуазные! Д-давайте п-попросим месье В-Воланда… — он сглотнул ком ледяного ужаса, застрявший в горле, — …п-показать с-сеанс… ч-честной м-магии!

— Браво! Браво! Браааавоооо! — завизжал Фагот, доводя звук до невыносимого, раздирающего барабанные перепонки предела. Воздух звенел от этого визга.

И тогда свет погас. Абсолютная, густая, почти осязаемая тьма поглотила зал на одно ударение сердца. На два. И — вспышка! Ослепительная, как удар молнии. Трон, вознесенный на черную колонну. В сфокусированном луче единственного софита, восседая с царственной небрежностью, явился сам Повелитель Теней. Дыхание перехватило у всего зала разом. Каждое движение, каждый предмет — казались отточенными деталями великого, адского механизма, запущенного по воле хозяина, сама реальность склонила колено перед его явлением. Воланд. Облаченный в черную, струящуюся, поглощающую свет мантию, он взирал на жалкое человеческое муравейство сверху вниз, с холодным величием падшего архангела. Мгновенная, гробовая тишина, затем — оглушительный грохот аплодисментов, тут же придушенный незримой дланью. Его невидимые за черными, как бездна, стеклами очков глаза нашли Елену в толпе. Она почувствовала его ухмылку, мысленный, скользкий шепот, проникший прямо в мозг: «Смотри, Herrin. Представление начинается…». Выдержав паузу, наполненную густым, звенящим ожиданием, Дьявол заговорил. Каждое слово падало, как тяжелая капля, в бездонный колодец тишины, отдаваясь эхом в самой глубине сознания каждого.

— Скажи мне, любезный Фагот… — Трость Воланда описала плавную, гипнотическую дугу, очерчивая весь зал, все эти маленькие, жадные жизни. — Не кажется ли тебе, что московское население… претерпело изрядные изменения?

— Точно так, мессир! — завизжал Коровьев, подобострастно склонив свою клетчатую фигуру почти до земли.

— Внешне, да… Город оброс… как их… — Воланд слегка мотнул головой, словно отгоняя назойливую муху, — …трамваями. Автомобилями. Но меня, признаться, куда более занимает вопрос… — Он наклонился вперед с трона, и весь зал, как один организм, невольно подался к нему, завороженный. — …изменились ли сии горожане… *внутренне*?

— Да, да, мессир! Вопрос архиважный! Важнейший! — завопил Фагот, подпрыгивая на месте.

— Ха… — Легкий, холодный смешок Воланда прозвучал, как звон хрустального бокала. — Что-то мы увлеклись беседой, дорогой мой Фагот… — Он откинулся на спинку трона с изящной, усталой небрежностью. — Публика начинает томиться от наших философствований. Покажи-ка для начала чего-нибудь… попроще. Зрелищного.

Фагот засуетился с удвоенной энергией, как заводная кукла, получившая пружину. Открыл загадочный ящик. Набросил пестрый шарф на неподвижные глаза Азазелло. Запустил большой, легкий шар — жалкий реквизит из прежнего спектакля о «светлом будущем». Зал ахнул единым стоном, когда Азазелло, чмокнув шар с демонической нежностью, начал палить из маузера. Пули вырезали в воздухе пылающую звезду. Она вспыхнула ослепительно — и из ее сердца хлынул настоящий ливень денег. Тысячерублевки парили, кружились, падали, как осенние листья. Шар грохнул, взорвавшись финальным аккордом безумия. Реальность треснула по швам. «Честный и сознательный» народ взревел. Гогот, визг, вопли нечеловеческого восторга заполонили пространство. Достоинство, идеалы, классовое равенство — все смешалось в бешеной пляске, в давке за бумажками. Люди лезли через кресла, давили друг друга, выбегали на сцену, забыв про храм культуры, про стыд, про все на свете. Даже высокопоставленные товарищи в партерных креслах вскакивали, забыв о рангах, и ловили падающие тысячи с ловкостью и азартом уличных мальчишек. На лице Воланда, наблюдающего сверху, застыла тонкая, разочарованная усмешка. Люди не менялись. Никогда. Суть их оставалась жалкой и предсказуемой. Елену толкнули в бок, наступили на ногу, чуть не сбили с ног в общей свалке. Запах пота, дешевых духов и жадности ударил в нос. — Да хватит же! Опомнитесь! — ее голос, чистый и резкий, потонул в общем хаотическом гвалте, как крик чайки в разбушевавшемся шторме. Тщетно. Ее никто не услышал. Бенгальский, очнувшись от паралича, снова пополз на сцену, пытаясь перекричать толпу, образумить ее жалкими словами о порядке, чем вызвал яростное, немедленное раздражение у свиты. Воланд же наблюдал за этим разворачивающимся адом снизу, из партера, с холодным, почти научным интересом. Наслаждался ли он этим зрелищем глупости? Или глубочайшее разочарование Москвой, этим новым Вавилоном, жгло его изнутри холодным пламенем? Елена *знала* — скорее второе. В его позе читалась усталость вечного скитальца, не находящего ничего нового под луной.

— Граждане, бумажки… — силился докричаться Бенгальский, его голос был полон отчаяния.

— Настоящие! — перебил его визгливый голос Фагота, звучавший прямо над ухом конферансье.

— Абсолютно! — рявкнул кто-то из первых рядов, уже набивший карманы.

— Этот… господин конферансье! — Фагот презрительно ткнул костлявым пальцем в Жоржа, как в куклу. — …мне смертельно надоел! Вечно сует свой длинный нос не в свое дело! Своими дурацкими, ненужными замечаниями он портит наш честный, прозрачный сеанс! — Он повернулся к залу, разводя руками, как заправский демагог. — Как же нам с ним поступить, дорогие граждане? Ваши предложения!

Толпа, уже опьяненная хаосом, деньгами и ощущением безнаказанности, жаждала крови. Нового зрелища. «Уволить!» — неслось из галерки. «Навсегда из театра!» — подхватывали из партера. И вдруг, как нож, разрезающий воздух, из середины зала прозвучал громкий, отчетливый выкрик:

— Голову ему оторвать!

Елену передернуло от физического спазма омерзения. Как?! Даже в шутку произносить такое? Ее дворянскую, воспитанную на чести и достоинстве суть коробила эта внезапная, дикая, первобытная жестокость, прорвавшаяся наружу из самых глубин «передового» общества. Еще час назад — строители коммунизма, образец нравственности. Теперь — стая гиен, жаждущих растерзать слабого. Идея была подхвачена с диким, нечеловеческим восторгом. Смешки переросли в гогот, одобрительные крики слились в рев. Сам Бенгальский захихикал нервно, жалко, пытаясь убедить себя и других, что это лишь часть представления, страшная, но ненастоящая шутка.

— Оторвать ему голову! — громогласно, как приговор, провозгласил Азазелло, и его голос, низкий и металлический, навис над залом грозовой тучей.

— Оторвать! Оторвать! Оторвать! — захлебывался Фагот, прыгая на месте, его визг сливался в единый безумный хор с толпой.

Несчастного, почти обмякшего конферансье вытолкали на центральный пьедестал, осветили ослепительным лучом, вырвав из полумрака, как экспонат. Бегемот, этот громадный черный кот, вскочил на пьедестал рядом с ним с кошачьей, пугающей легкостью. Одно небрежное движение могучей лапы — легкий хруст, глухой стук, и голова покатилась по гладкому полу сцены, оставляя за собой широкий, алый, неестественно яркий след. Фонтаном хлынула жизнь. Радостное предвкушение толпы сменилось леденящим, животным ужасом. Вопли, женские визги, стоны, падающие в обморок дамы, мужчины, закрывающие лица ладонями в уже не белых перчатках. Фагот ловко подхватил отлетевшую голову, как мяч после удара. Тело, лишенное управления, рухнуло навзничь, как подкошенный манекен. Елена перестала дышать. Ступор, холодный и тяжелый, как каменная плита, сковал ее тело и разум. Мурашки бежали по спине ледяными ручейками, сковывая мышцы. Единственное ясное желание — бежать, скрыться, вырвать из памяти увиденное, стереть этот кошмар. Она зажмурилась изо всех сил, вжалась в кресло, заткнула уши ладонями — бегство внутрь себя, в темноту за веками, была ли это хоть какая-то защита?

— Прошу вас, не мучьте его! Пожалуйста! — раздался отчаянный женский крик где-то справа, чистый голос, полный ужаса и сострадания.

Воланд, казалось, прислушался к этой мольбе (или это была лишь следующая реплика в его спектакле?). Он сделал едва заметный жест. Фагот, скорчив гримасу разочарования, водрузил голову обратно на окровавленную шею… но задом наперед. Жуткий, нелепый марионеточный поклон — и Бенгальский, это жалкое подобие человека, исчез в кулисах. Представление, достигнув пика кошмара, оборвалось. Елена, едва веря в прекращение ада, медленно, с усилием разлепила веки, словно отклеивая их от страшного сна. Сцена преобразилась мгновенно, как по взмаху волшебной палочки. Декорации советского будущего растворились, сменившись на подчеркнуто буржуазные, парижские интерьеры модного бутика. Появилась Гелла — ослепительная, в платье из струящегося черного шелка, вызывая вздох восхищения даже у потрясенных зрителей. Из «бутика» выплыли манекенщицы, демонстрируя последние крики моды — шелка, бархат, меха, немыслимые в серой Москве.

— Ну же, милые дамы! Проходите! Не робейте! Смелее! — зазывал Фагот, уже в новом амплуа распорядителя роскоши.

Первой, робея и краснея, вызвалась скромно одетая девушка. Она скрылась за ширмой и вышла преображенной — элегантной, сияющей. Волшебство. — «Не такая уж и скромная в душе, а?» — пронеслось в голове Елены с холодной, почти дьявольской усмешкой, рожденной только что пережитым ужасом и презрением. Увидев метаморфозу, остальные женщины в зале, забыв про страх и кровь, рванули на сцену наперебой. Красавиц становилось все больше, как цветов на клумбе. Когда же Фагот с пафосом объявил, что оставшиеся, невостребованные наряды можно забрать бесплатно, толпа взорвалась вновь. Мужчины, женщины — все смешалось в безумной, дикой схватке за тряпки. Драки, крики, рвущаяся под руками ткань, летящие туфли. Зал пустел на глазах, как кошелек у запойного игрока, люди выбегали, прижимая к груди добычу, забыв обо всем на свете. Елена смотрела на это постыдное побоище с холодным, всепоглощающим ужасом и глубочайшим, леденящим презрением. Жадность. Пошлость. Полное, абсолютное отсутствие стыда и капли достоинства. До чего же низко, до какого скотского состояния может пасть человек, соблазненный мишурой! Ее тошнило. Она моргнула — и все исчезло. Шум, гам, яркий свет — растворились. Тишина. Глубокая, звенящая. Она стояла у тяжелых, резных дверей выхода из театра, под руку с Воландом. Его присутствие было ощутимо, как давление атмосферы перед грозой. Чуть поодаль, в полосе тусклого света фонаря, замер Мастер, провожая взглядом скрывшуюся в ночной мгле женскую фигуру. Тоска в его глазах была осязаема, густа, как чернила, разлитые по пергаменту души. — Ist sie das? Ist das seine Margarete? — шепот Елены сорвался с губ сам собой, тихий, как дуновение. — Meine… — голос Мастера прозвучал глухо, из глубины колодца отчаяния. — Zwölf bis siebzehn Uhr, fünf Tage die Woche… — Он не закончил. Фраза повисла в воздухе, полная бездонной, знакомой Елене до физической боли пустоты вечной разлуки, ограниченной временными рамками. Сердце Елены сжалось внезапно и сильно, как от удара тупым тяжелым предметом. Эта боль… она пронзила ее насквозь, словно эхо чужого страдания отозвалось в ее собственной, еще не раненой, но уже предчувствующей грядущее боли душе. Любить так безоглядно, так трагически сильно и быть навеки разлученным с этим светом… Но любила ли она когда-нибудь подобной любовью? До страдания? До саморазрушения? Или все ее чувства, все эти трепеты и вспышки — лишь бледная тень, иллюзия, искусно раздутая дьявольским наваждением рядом стоящего существа? Холодное, липкое сомнение проникло в самую глубь, отравляя краткий миг покоя после бури.

***

Погруженная в тягучие размышления, Елена не заметила самого пути. Дом возник перед ней внезапно, как декорация в театре теней. Гелла встретила их у порога с радостью, слишком яркой, как маска. Из гостиной плыл теплый, манящий запах ужина — тушеного мяса, пряных трав, чего-то неуловимо сладкого. Отец, как всегда, спал пьяным сном в своей комнате. Картина обыденная, почти уютная, если не знать, кто именно делит с ней кров. — «Удивительно… как стремительно привыкли… ко всему этому безумию», — шептала она про себя, и слова затерялись в шелесте ее платья. За трапезой Елена не проронила ни слова. Молчание ее было густым, тяжким, как смола. Оно висело между ней и Воландом, сидящим напротив, создавая незримое напряжение. Дьявол наблюдал за ней из-за бокала с темным вином, его взгляд скользил по ее лицу, ища трещину в мраморной маске. Когда она поднялась, поблагодарив Геллу за ужин голосом без колебаний, но и без тепла, Воланд лишь слегка сдвинул брови — тень облака на невозмутимом лике ночи. Он пришел к ней глубоко за полночь. И, как предвидел, не застал спящей. Елена стояла спиной к двери, окутанная лишь шелковым халатом цвета лунного молока. Ткань была тончайшей паутиной, сквозь которую просвечивала фарфоровая гладь кожи, очертания бедер, изгиб спины. Она медленно проводила серебристым гребнем по светлым водопадам волос, и каждый взмах отбрасывал блики в лунном свете, льющемся из окна напротив. Он застыл на пороге, созерцая этот силуэт, обожествленный серебристым сиянием.

— Mein Schatz… Вас что-то гложет изнутри? — Его голос был бархатной тьмой, заполнившей тишину.

— От чего бы вам тревожиться? — Ответ прозвучал ровно, без раздражения, без дрожи. Пусто.

— А почему бы мне не тревожиться о самочувствии моего самого драгоценного сокровища? — Он шагнул в комнату, дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая внешний мир. Глухой стук кремня о деревянный столик — он отложил зажигалку. Сильные руки возникли по обе стороны от ее рук, скользнули вверх по предплечьям, миновали локти — теплые острова в море прохладного шелка. Пальцы сомкнулись на ее тонкой талии, скрепив замок объятия. Шелк шелестел под его ладонями. — Вы… могли бы стать нашей верной спутницей в странствиях. Если таково будет ваше желание.

— И вечно скитаться по миру? Без семьи? Без дела? Без… корней? — Голос ее оставался спокойным, но в нем зазвучала глубокая трещина. Он не ответил сразу. Его губы коснулись ее обнаженного плеча — прикосновение жаркое, как уголь. Затем — ниже, к ключице. Его дыхание обжигало кожу.

— А вы хотели бы… семью? Детей? — Шепот гудел у самого уха.

— Да. — Слово вырвалось четко, как удар колокола в тишине. — Я хочу реализоваться… и как личность, и как женщина. Познать материнство. И… боюсь, вечная жизнь — не для меня. Я не смогла бы, как вы, столетиями хранить рассудок. Смотреть, как мир меняется до неузнаваемости, как перерождаются нравы, рушатся ценности… Это ваш удел. Не мой. — Она наконец обернулась в его объятиях, откинув голову на его плечо. Ее ладони легли поверх его рук, сжимавших ее талию. — Думаю… он был бы прекрасен. Наш сын. Но… сие невозможно.

— Все в этом мире существует лишь потому, что мы в это верим, Liebchen. — Его руки скользнули ниже, легли плашмя на ее живот под шелком, нежно поглаживая, будто рисуя контуры несуществующего будущего. — Магия и наука… две стороны одной монеты. Так почему бы не поверить в чудо?

Елена не ответила. Лишь томно вздохнула, всем телом приникая к нему, к его твердости, к его теплу. Его взгляд упал на открытую шею, на пульсирующую вену. Он прильнул губами к этому нежному месту. Сначала — влажный, долгий поцелуй, растворяющий волю. Затем — раззадоривающий укус, заставивший ее вздрогнуть и тихо вскрикнуть. Игра началась. — М-м-м… Я устала… — Ее хихиканье сорвалось с хрипотцой, предательски выдавая возбуждение.

— Поверьте, Herrin, вы не истратите и капли сил сегодня, — прошептал он в самое ухо, и голос его был как темный мед. — Лишь примете дар.

Она повернулась к нему лицом. Пальцы нашли узел халата. Развязала. Нарочито медленно, давая шелку соскользнуть с плеч, открыла себя лунному свету и его жгучему взгляду. Тело ее было как спелый плод, выхваченный из тьмы.

— Sie bist die einzige Frau, für die ich bereit bin zu knien… — прошептал он, восхищение звучало в каждом слоге. — Прошу… повернись.

Она повиновалась уверенному тону, несмело став лицом к нему. Их взгляды встретились — ее, полный вопроса и предчувствия, его — бездонный, пылающий скрытым огнем. Он притянул ее к себе. Губы его нашли ее губы — нежно, затем жадно. Поцелуи были влажными, вязкими тропинками, спускавшимися по шее, тонким ключицам, задерживаясь на упругих холмах груди. Он дышал ею, как благовонием. Его соблазн. Его запретный плод. Только его. Один жаркий поцелуй он оставил на плоском животе, ниже пупка — печать обладания. Потом отступил на шаг, окидывая ее взглядом снизу доверху, пьющий ее наготу. — …bist wunderschön… — Лилейные пальцы его скользнули по бедрам, поднимая одну ее ногу, закидывая ее стопу себе на плечо. Поцелуи, жгучие как угольки, проступали на внутренней стороне бедра, оставляя следы — крошечные, красно-синие соцветия страсти на фарфоре кожи. Она лишь успела заметить, как в его глазах, обращенных к самому сокровенному ее месту, вспыхнул настоящий адский огонь — и ее накрыла волна. Удушающая. Слепящая. Пламя его поцелуя перекинулось на нее, охватило лесным пожаром. Она сгорала. Юркий, знающий язык находил уязвимые точки, давил на сплетение нервов с хирургической точностью. Каждое прикосновение вырывало у нее всхлип, короткий, прерывистый стон. Тонкие пальцы впились в его темные волосы — не зная, оттолкнуть или притянуть глубже, потерянные в вихре. — Пекло!.. — вырвалось у нее на выдохе, тихим, разбитым стоном. Наслаждение растекалось по жилам густым, горячим медом, выбивая из горла сдавленные ругательства, звучавшие как молитвы. — Я… я больше… ах, не могу… не выдержу… Одним резким движением он встал, развернул ее лицом к лунному окну. В его отражении она увидела и себя — сраженную страстью, и его — темного властелина за ее спиной. Его ладонь легла между ее лопатками, надавила — властно, но не грубо, приглашая облокотиться на прохладную поверхность столика. Она покорилась, прогнув спину, как кошка, вытягивая линию от шеи до копчика. Ah, Teufel! Больше ни секунды ожидания. Он вошел в нее одним мощным движением, заполняя до предела, выбивая из груди долгий, глубокий стон удовлетворения. И сразу — быстрый, неумолимый ритм. Твердый, как скала, он двигался внутри, доводя до грани безумия, до беспамятства. Елена кусала губу, стараясь заглушить крики, но вздохи и стоны прорывались сквозь преграду, звуча в тишине комнаты как признания. Дьявол вел ее к краю, не сбавляя темпа, каждый толчок приближая к кульминации. В эти моменты слияния, когда их тела были единым целым, ей казалось, что и души сплетаются. Была ли у него душа? Неизвестно. Но так, так глубоко и так правильно ей не было никогда. Казалось, высший диалог ведется не словами, а плотью. Только он понимал ее сокровенные желания, читал ее как раскрытую книгу. Только он мог принять ее темных демонов и даровать им свободу в экстазе. Никто другой. Никто во всей бесконечности миров. Она верила в это с фанатичной убежденностью, словно в божественное откровение. Он был Единственный. Воланд достиг пика. Грубый, глубокий толчок — и он излился в нее потоком жгучей, чужеродной жизни, сопровождая это рыком торжества. Он навис над ней, опираясь о стол, который жалобно скрипнул под тяжестью. Несколько глубоких, хриплых вдохов — и он бережно высвободился, подхватив ослабевшее тело на руки. Он уложил ее на широкую кровать. Принес влажное, теплое полотенце, позволив ей обтереть следы их страсти. Движения его были нежны, почти заботливы. — Благодарю… мессир… — прошептала она, слабо улыбаясь, силы покидали ее. Ближе к рассвету они лежали в постели. Воланд нежно перебирал пальцами ее светлым волосы, растрепанные страстью. Елена лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая мерный стук сердца, не принадлежащего миру людей. Ее дыхание было ровным, спокойным, лишь изредка прерываясь тихим посапыванием. Лунный свет уже серебрил край окна. — И все же… — ее голос прозвучал неожиданно ясно в тишине, — …если вы правда цените все, что между нами было… оставьте меня. Уйдите. И забудьте, что когда-то были в Москве. Забудьте… меня. Он замолчал. Его рука на мгновение замерла в ее волосах. Потом снова задвигалась, ласково, успокаивающе.

— Боюсь, это невозможно, mein Liebling, — он наклонился, коснувшись губами ее макушки, вдыхая аромат ее кожи и волос. — Я всегда буду возвращаться в Москву. Всегда… буду возвращаться к вам.

— Но…

— Т-ш-ш-ш… — Его палец лег на ее губы, мягко заставляя замолчать. — Не сегодня. Не сейчас. Спите, моя милая Елена. Спите…

И под этот шепот, похожий на заклинание, под мерный стук его нечеловеческого сердца, она снова погрузилась в сон. Глубокий. Беспробудный. Где реальность смешивалась с кошмаром и обещанием, а тень Дьявола навсегда легла на ее душу.

***

Очередной пир. Еще один вакханалийный праздник, закатанный ее отцом в стенах ее же дома. Очередной вечер московского «высшего» общества — общества, где высота измерялась толщиной партбилета и глубиной карманов, а не ума или чести. Вечер, от которого у Елены сводило желудок тоской и отвращением. Шум, гогот, пьяные выкрики — все это гудело, как адская симфония, вырываясь изо всех щелей тесной квартиры. Воздух был густ, как бульон, пропитанный дымом дешевых папирос и тяжелым духом перегара — больше, чем на каком-нибудь заводском цеху. Истинно, сегодня здесь кишели диковинные экземпляры человеческой фауны, и вечер, Елена знала это наверняка, обещал скатиться в еще более экзотическое, постыдное болото. Она знала повадки этих пирующих сатиров. Елена всегда чувствовала себя чужестранкой на подобных сборищах, невидимой стеной отгороженной от всеобщего хмельного веселья. Но сегодняшний вечер отравляла особая горечь — это беснование происходило на ее территории, в стенах, где каждый уголок был наполнен памятью о матери, о тихих вечерах с книгой у камина. Она чувствовала себя загнанным зверем, слабым, беззащитным — некуда бежать, негде укрыться. Свита Воланда, ее привычный, хоть и дьявольский, щит, волшебным образом растворилась в толпе, оставив лишь Геллу, любезно скользящую среди гостей, как змея среди камней. Сам Воланд ушел, пообещав вернуться с Мастером, но перспектива остаться одной в этом кишащем муравейнике впервые за долгое время не сулила ничего, кроме леденящего ужаса. Ко всему — свежая, как незажившая рана, ссора с отцом. Ее раздражало, бесило его вечное пьянство, его неспособность держаться на ногах даже в рабочее время. В ответ же он начал донимать ее причитаниями о замужестве. Степан Лиходеев был человеком слабохарактерным и легкомысленным, не умеющим, как считала дочь, мыслить дальше кончика собственного носа. И, как типичный мужчина своего круга, он видел в дочери лишь девицу «на выданье» — выгодный товар, которым можно поторговать, пристроив в «нужное» место, повыше да побогаче. Он искал выгоду везде, жил за счет связей и знакомств, и заполучить еще одну, более статусную, через дочь — почему бы и нет? Самое ужасное — он был готов проигнорировать ее волю. Кандидат уже был присмотрен, обласкан, задабриваем водкой и лестью. Этот самый Латунский. В прихожей возникли новые силуэты. Елена, не скрывая облегченного вздоха, кинулась навстречу, как к спасительному острову.

— Ого, какой сюрприз, — опередил ее отец, старший Лиходеев. Его взгляд скользнул по новоприбывшим — оценивающий, недоверчивый. — Ну, что же вы робеете, голубчики? Проходите, проходите, раздевайтесь, — обратился он преимущественно к Мастеру, словно Воланда не замечая.

Елена мигом очутилась рядом с профессором, помогая снять пальто с широких плеч, а затем вцепившись в его руку под локтем, ища опоры, защиты. Его пальцы немедленно сомкнулись поверх ее руки — твердо, властно, обещая: «Я здесь».

— Дорогие друзья! — возгласил хозяин вечера, поднимая запотевшую рюмку. — На балу у Степы Лиходеева все дозволено! Все привычные законы — к черту! Ура, товарищи! — Он быстро опрокинул стопку, взгляд его тут же устремился к гостям. — О, Латунский, дорогой мой!

— «О, Боже…» — мысль пронзила Елену молнией. Она выпрямилась, окаменев. Он. Тот самый. Нежеланный жених. Крысиная морда, масляные глазки.

— Meine Liebe, geht es dir gut? — Бархатный голос Воланда прозвучал у самого уха, тихий, но четкий.

— Nein. Mein Dad will, dass ich diesen Drecksack heirate, und ich hasse sie alle. — Признание вырвалось без прикрас, как крик души. Она доверяла Воланду. Видела в нем каменную стену, опору. Он часами мог слушать ее, казалось бы, пустые речи о театре, о мечтах стать актрисой… Внимал каждому слову, ловил каждую тень чувства, скользящую в ее голосе. И она платила ему безоглядным доверием, даже понимая, что он может искусно водить ее за нос. Бешенство, холодное и яростное, накатывало волнами. Чтобы не сорваться, она поспешила увести гостей вглубь квартиры, подальше от отца и его протеже. Господа завели беседу — о чем-то высоком, наверное. Елена пыталась вникнуть, но мысли путались, возвращаясь к жуткому осознанию собственного бессилия. Привычка держать лицо взяла верх — на губы легла дежурная, ледяная улыбка. И как назло, они столкнулись лоб в лоб с Латунским, шедшим под руку с ее отцом, как жених с посаженым.

— Посмотрите-ка, кто у нас тут! — съехидничал Лиходеев-старший. — А вот и моя дочурка! Смотрите, как похорошела за последнее время, а? Ягодка опять!

— Вы правы, вы правы, Степан Богданович… Прелестно выглядите, Елена, — залебезил Латунский, его взгляд скользнул по ней, как слизняк.

— Благодарю, вы тоже… весьма примечательны, — девушка едва кивнула, жест вежливости, который дался ей невероятным усилием. Его вид вызывал лишь рвотный рефлекс.

— Пойдемте, пойдемте, у вас еще будет время пообщаться! Да, Леночка? — Отец подмигнул Латунскому.

— «Чтоб тебе пусто было, старый…» — Да, papa, — Улыбка замерзла на ее лице, обнажая ровный ряд зубов — оскал вежливости.

— Ага, я сейчас, — Латунский вдруг обратился к Мастеру, протягивая руку с напускной развязностью. — Ну, вы же понимаете, коллега, та критика… чисто работа, ничего личного, надеюсь, обид нет?

Протянутая рука повисла в воздухе — Мастер сделал вид, что не заметил жеста. Гордость критика явно была уязвлена. Елена почти силой увела своих спутников прочь, не давая тлению разгореться в открытый конфликт. Они вошли в залу, где была устроена импровизированная сцена. Внезапно на нее вскарабкался отец, пьяно пошатываясь, и объявил выступление некой «Любови Бенгальской». Вид мужчины в пародийном образе бродвейской дивы, его жалкие потуги петь фальцетом, могли бы рассмешить ее в иной ситуации. Но сейчас ее только мутило. Ее окружали. Окружали плотным кольцом. Взгляды — грязные, липкие, ползущие по ее телу, как тараканы, оставляя невидимые, но омерзительные следы. Запах — коктейль из дешевого одеколона, перегара, пота и чего-то прогорклого — резал ноздри. Гогот, визгливые шутки, хлопки — все сливалось в оглушительную какофонию, бившую по вискам. Лиходееву выворачивало наизнанку от происходящего. Она отчаянно хотела сжаться в комок, спрятаться под одеялом где-то в бескрайней дали. Готова была отдать душу, тело — все, лишь бы вырваться из этих удушающих объятий пошлости. Эти люди — напыщенные, громкоголосые, душащие своей наглостью и мелкими пороками — вызывали в ней физиологическое отторжение. Голодные мужские взгляды и злобные, оценивающие — женские, все они налипали на кожу толстым, невидимым слоем грязи, от которой хотелось стошнить. В поисках спасения, Елена попыталась скрыться в глубине квартиры, в своей маленькой, чистой комнате — последнем убежище. Но, распахнув дверь, она остолбенела. Картина, открывшаяся взору, была хуже любого кошмара. Она даже не стала вглядываться, сколько тел сплеталось на ее кровати, оскверняя святое для нее место. Она лишь резко захлопнула дверь с глухим стуком, отрезав путь к отступлению, к последнему островку чистоты. Грохот двери прозвучал, как похоронный звон. Ее накрыло. Волна паники, горячая и слепая. Стены поплыли, зашатались, сжимаясь, угрожая раздавить. Нет. Нет. Нет… Пусть это кончится. Скорее бы кончилось! Голова кружилась, будто ее одурманили чем-то тяжелым и ядовитым. Предметы теряли очертания, плыли. Чужие руки, казалось, тянулись к ней из полумрака, грозя разорвать. Горло сжал невидимый обруч. Дышать… дышать стало невозможно. В таком состоянии — затравленной, дрожащей, с глазами, полными бездонного ужаса и слез, — ее и нашел Воланд. От былой холодной сдержанности не осталось и следа. Перед ним была лишь хрупкая, разбитая девушка, ее броня рассыпалась в прах. Но она была прекрасна и в этом падении — своей обнаженной болью, своей человеческой слабостью. Мессир осторожно притянул ее к себе, его руки стали опорой для дрожащего тела, не давая ей рухнуть на пол. — Я-я… просила его… умоляла… не пускать никого… в мою комнату… — слова вырывались прерывистыми шепотами, голос срывался на дрожь. — Не могу… не могу так… Где он? Где мой отец?

— Позвольте мне проводить вас, mein Schatz, — ответил он с непривычной мягкостью, почти нежностью.

Он повел ее сквозь толпу, медленно, бережно, как ведут раненую птицу. Одной рукой поддерживая ее под локоть, другой прикрывая от случайных толчков. На его лице, обычно бесстрастном, как маска, читалось напряжение. В глазах, темных и бездонных, плескалось что-то новое, незнакомое — тревога? Забота? Оно было приторно-сладким и пугающим. Страшно было чувствовать это… после вечности равнодушия. — Отец… можно вас на минутку? — Голос Елены, резкий и высокий, разрезал пьяный гул, отвлекая Лиходеева-старшего от беседы с Латунским.

— Леночка, не сейчас, голубушка! Мы с товарищем Латунским важное обсуждаем…

— Вы обещали! — в голосе Елены зазвенела сталь, заставившая отца вздрогнуть.

— Прошу прощения, друзья! Сами понимаете — женщины! Вечные капризы! — Он фальшиво рассмеялся и увел дочь в угол, подальше от любопытных ушей. Лицо его сразу исказилось раздражением. — Ну, что опять? Что тебя не устраивает на этот раз, Лена?

— Papa, вы обещали, — она говорила сквозь зубы, — что ноги этих… этих грязных тварей не будет в моей комнате! Но что я вижу?!

— И что же ты там узрела, моя нежная фиалка? — язвительно спросил он, наклоняясь, дыхание его било в лицо перегаром.

— На моей кровати! В моей комнате! Они… они устраивают оргию! — Елена выкрикнула это громче, чем хотела. Слишком громко. Несколько голов поблизости повернулись. Взгляды — любопытные, ехидные.

— Мы это уже обсуждали, доченька, — он отмахнулся, как от назойливой мухи, голос стал жестким, начальственным. — Это мой дом! Мои порядки! Мои званые вечера! Потом все уберут, вымоют, до блеска! А ты лучше наслаждайся обществом, вместо того чтобы ныть, как последняя мещанка! И нет здесь ничего твоего! Вот выйдешь замуж — там и будешь хозяйкой, а пока не доросла. Сиди и не отсвечивай!

— Да как вы смеете?! — Голос Елены сорвался в крик. — Если бы не я…!

— Замолчи, женщина! — Он резко дернул ее за руку, притягивая так близко, что она почувствовала всю мерзость его дыхания. — Я — взрослый, состоявшийся человек! Я сам решаю, как мне жить! И не будет какая-то девчонка, пусть и моя дочь, учить меня! Прекрати позорить меня! Иначе никогда тебе не видать такого жениха, как Латунский! — Его шепот стал шипящим, злобным. — А если ты думаешь, что я не знаю, какая ты на самом деле «святая»… то ошибаешься! Слышал я, как ты «молишься» по ночам… до скрипа кровати! Блудница!

— Да я лучше на панель пойду! — вырвалось у нее, громко, отчетливо, на всю залу. — Чем позволю этой крысиной морде смотреть в мою сторону! Вы мне омерзительны! Все вы!

— Пошла вон! — взревел отец, багровея. — Сию же минуту! Вон из моего дома! Вон!

Елена вырвала руку из его мерзкой хватки. В последний раз взглянула ему в глаза — глаза, полные ненависти, пьяной злобы и чего-то мелкого, гадкого. Ее собственный взгляд был как удар кинжала. Она резко развернулась и, не видя ничего перед собой, вылетела в темноту коридора, прочь из этого ада. Воланд, бросив на ходу прощальную фразу Мастеру, кинулся вслед. Нашел ее уже на улице, у подъезда. Она стояла, прислонившись к холодной стене, мелко дрожа, сжимая кулаки, пытаясь подавить предательские всхлипы. Он просто подошел. Молча. Раскрыл свое широкое пальто. Притянул ее к себе. Укрыл от ночного холода, от любопытных взглядов, от всего этого жестокого мира. Запах его одежды, дорогого табака и чего-то древнего, холодного и надежного, обволакивал ее. Тут, в этом нечеловеческом убежище, прижатая к его твердой груди, она вдруг почувствовала… тепло. Не физическое — то было глубже. Уют. Покой. Как дома. Как в единственном месте, где ее не предадут, не осквернят, не сломают. Ее голос, глухой и надломленный, но не дрогнувший, прозвучал в складках его пальто: — Я готова. Готова стать ведьмой.