Глава IV. Альтернативный финал.

***

Елена перевела взгляд на новоприбывшего барона Майгеля, и ужас достиг апогея. В голове резко опустело, время остановилось. Все вокруг поблекло. Она опустила голову, уставившись в мраморный пол, не видя, как свершилось убийство. Ее не вывел из оцепенения даже приказ Воланда Маргарите испить крови из черепа. Но когда Азазелло, с ледяной почтительностью, поднес к ней зловещую чашу-череп, наполненный темной, почти черной жидкостью, что-то дрогнуло в глубине ее онемевшего сознания. Мессир смотрел на нее, ожидая. Это был ее черед. Испить. Приобщиться. Стать окончательно своей в этом безумном пире.

— Meine Herrin… — его голос был ласковым шипением.

Елена машинально протянула руку. Пальцы коснулись холодного, отполированного желтого металла черепа. Она поднесла чашу к лицу. Запах меди, железа и чего-то древнего, тленного ударил в ноздри. В темной, почти непроницаемой глади жидкости мелькнуло ее отражение — искаженное, бледное, в золотых цепях и багровых лоскутах. И вдруг… отражение сдвинулось. Не ее лицо. На миг в черной глубине ей явилось другое личико. Детское. Смутно знакомыми, ее голубыми глазами, широко распахнутыми в немом ужасе. Но ротик был искажен беззвучным криком, а из нежных висков пробивались крошечные, изогнутые, как серп луны, рожки. Не монстр. Призрак. Призрак невозможного будущего, искаженного отчаянием и грехом. Дитя ее падения. Плод союза с Тьмой. Чаша выпала из ее ослабевших рук с оглушительным звоном, покатившись по мрамору, оставляя кроваво-черную дорожку. Елену вывернуло наизнанку от сухого, горлового спазма. Не от вида крови. От видения. От осознания: ее мечты умерли. Любовь, семья, чистота — все, к чему она стремилась, все, что было ею, — было извращено, изнасиловано, опозорено, превращено в этот ужасный мираж. На этом пути ей уготовано лишь порождать кошмары.

— Осторожнее, сударыня, — раздался голос Коровьева где-то рядом, но он звучал как из-под воды. — Драгоценная влага… И потомство… о, потомство требует бережного обращения!

Его слова, словно раскаленный кинжал, вонзились в ее сознание. «Потомство». Они знали. Они насмехались. Она подняла взгляд. Не на Коровьева. На Воланда. Он смотрел на нее не с гневом, а с холодным, аналитическим интересом. Как на ценную, но капризную вещь, выкинувшую дорогую игрушку. В этом взгляде не было ничего личного. Только владение. И в этот миг — не ужас, не жалость к призрачному дитяти — в ней вспыхнуло невыносимое, всепоглощающее чувство унижения. Она, Елена Лиходеева, стала зрелищем, вещью, инструментом для порождения уродства и боли. Ее гордость, та самая, что толкнула ее в объятия Дьявола, восстала теперь против него. Против себя самой. Против этой позорной участи. Она предала не Бога — она предала себя. Это осознание — не озарение веры, а взрыв последней искры гордого, но сломленного духа — выжгло все остальное. Страх, стыд, тошнота — испарились. Осталась только ледяная, абсолютная ясность: Бежать! Отсюда. От него. От этой жалкой пародии на жизнь. Не думая, движимая слепым инстинктом загнанного зверя, Елена рванулась. Не к выходу — вверх! Где-то там должен быть воздух, небо, хоть клочок свободы! Золотые цепи, скрывавшие глаза, звякнули, порвались под ее отчаянным рывком как паутина. Багровая дымка стала невыносимой тяжестью, позорными веригами. Она сдирала их на бегу, срывая корону, рвя шелк, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающей потребности бежать.

— Остановите! — крикнул кто-то.

— Мессир! Она…!

Елена уже мчалась по краю толпы, к зияющему арочному проему. Босые ноги скользили по мрамору. За спиной — топот, крики, шипение. Они гнались. Она не оглядывалась. В глазах — белая пелена, в ушах — стук сердца, гулкое эхо шагов в каменной трубе лестницы. Вверх! Мимо ослепших ликов фресок, мимо ниш с тенями, туда, где пахло пылью и… ветром? Дверь. Тяжелая, дубовая. Она врезалась в нее плечом, от боли вскрикнув. Дверь поддалась. Ночь. Холодный воздух ударил в лицо. Она на узкой площадке высокой башни. Москва внизу — черная бездна. Над головой — свинцовое небо без звезд. Бежать некуда. Только назад — в объятия Дьявола и вечный позор. Или… Шаг к краю парапета. Камни леденили босые ступни. Ветер трепал лохмотья багрянца, светлые волосы. В проеме двери — Бегемот, Коровьев, за ними — Воланд. Лицо его непроницаемо, лишь в глазах — холодный интерес к неожиданной развязке спектакля.

— Meine Liebe… — его голос, гладкий и опасный, достиг ее сквозь ветер. — Куда же вы? Воздух прохладен… — в голосе была различима слабая усмешка.

Елена обернулась. Не к нему — к бездне. В ее широко раскрытых глазах не было страха. Только ледяное отчаяние и непоколебимая гордость. Гордость, которая не позволит вернуться. Никогда. — Я… не вещь, — прошептала она так тихо, что слова унес ветер. Или сказала только себе. Оттолкнулась от камня. Не прыгнула — шагнула. В пустоту. В черноту. Вниз. Падение было стремительным и беззвучным. Багряный лоскут, сорванный ветром, заплясал в воздухе, как последний кровавый лепесток. Потом скрылся во тьме.

***

На рассвете Воланд стоял у парапета. Бал закончился. Москва тонула в серых сумерках. Его взгляд скользил по утоптанному земляному пятачку внизу башни. Ничего. Ни тела, ни знака. Только серая пыль да камни. И вдруг — крошечное движение. У самого подножия стены, на холодной земле, билась маленькая, иссиня-черная ласточка. Крылышко неестественно вывернуто, крошечная грудь судорожно вздымалась. Птица отчаянно билась, но не могла подняться. Ласточка не взлетает с земли. Оказавшись на ней — обречена. Воланд наклонился. Его длинные пальцы осторожно, почти бережно, обхватили хрупкое тельце. Птичка замерла, лишь глубокие синие глазки-бусинки смотрели на него с немым ужасом и… узнаванием? Он поднял руку высоко над парапетом, туда, где небо уже светлело. Раскрыл ладонь.

— Лети, — произнес он тихо. Не приказ. Не насмешка. Констатация. Или освобождение.

Ласточка замерла на мгновение, ощутив под собой твердь. Потом инстинкт победил боль. Она оттолкнулась слабыми лапками, расправила поврежденное крыло с невероятным усилием и — рванула вверх. Неуклюже, косо, яростно — но вверх! В серое, холодное, но бесконечное небо. Маленькая черная точка быстро растворилась в предрассветной дымке. Воланд долго смотрел вслед. В его глазах не было гнева или досады. Лишь глубокая, непроницаемая задумчивость. В памяти всплыл образ: не ведьма в багрянце, не беглянка на башне. А девушка в простом платье, стоящая перед ним впервые. С мягкой, светлой улыбкой, полной неведомой ему надежды и внутренней чистоты, которая казалась тогда такой же хрупкой и обреченной, как эта ласточка на земле, но и такой же… ангельской. Да. Для него, Князя Тьмы, познавшего все изгибы человеческой души, ее дух был странным, вечно светлым пятном — не праведным, но непокоренным, не затемненным до конца даже в самой бездне. Последний ее бунт лишь подтвердил это. Она не стала его. Она ускользнула. Не в Рай, возможно. Но из тьмы. Он повернулся и бесшумно скрылся в проеме башни, оставив пустой парапет и первые лучи рассвета, бессильные разогнать ночную тьму его владений, но осветившие след крошечных лапок на пыльной земле.