Глава III

***

— Я готова стать ведьмой. — Слова сорвались с ее губ тихо, смиренно, непривычно кротким шепотом, чуждым ее гордой натуре. Воздух вокруг словно замер.

— Это поистине ваше желание, meine Liebe? — Голос Воланда был бархатной тьмой, ласкающей слух. Его пальцы, нежные и точные, пригладили выбившиеся из беспорядка прически пряди, коснулись влажной от слез щеки.

— Я… я не знаю, — жалобно всхлипнула Лиходеева, прижимаясь к его пальто, ища спасения в знакомом запахе табака и древней пыли. — Ich verstehe nichts mehr… Все смешалось. — Kein Schaden, — успокоил он, и в его тоне была странная, почти человеческая терпимость. Его рука легла ей на спину, согревая сквозь тонкую ткань платья. — Ха… — Горький смешок вырвался у нее. — Боюсь, после всего… мне не сыскать более милости у Господа. Я возлегла с Дьяволом. Пустила сомнение в сердце, как червя в спелое яблоко. И даже сейчас… даже сейчас не стыжусь своего падения. Не горю в аду раскаяния. — Глаза ее были огромны, полны смятения и странной ясности.

— Поверьте, для каждого раба божьего найдется прощение в его бескрайних чертогах, — начал он, но Елена резко перебила, вспыхнув.

— Не смейте! Не смейте ничего говорить про мою… про мою чистую душу! Вы не знаете ее! — Но вы и вправду слишком праведны для ведьмы, Herrin, — уголок его губ дрогнул в полуулыбке. Он нежно обхватил ее подбородок, заставив поднять взгляд. Темные очки скрывали его глаза, но она чувствовала его взор. Он подмигнул ей, легкий, почти шутливый жест. — В вас горит слишком яркий свет. Ад предпочитает… иные оттенки. — Я… — она закрыла глаза на мгновение, словно собираясь с силами. — Я боюсь умирать. До дрожи. До темноты в глазах. И… все же не желаю вечной жизни. Нет ничего более ужасного, чем наблюдать вечность. Смотреть, как все вокруг течет, меняется, а ты… застыл. Как камень в потоке. — Голос ее звучал с непривычной грустью. Ее пальцы, тонкие и холодные, обвили его руку, оплели ее, как плющ оплетает древнюю стену, ища опоры. — Я боюсь резких перемен. С детства… они для меня как нож в спину. Нечто страшное, неотвратимое…

— Ужасы, пережитые вашей матерью… их тень легла и на ваше сердце, — произнес он монотонно, успокаивающе, как врач констатирует диагноз. Его рука в ее пальцах была твердой и неподвижной, якорем в бушующем море.

— Вы правы, — она позволила себе на мгновение расслабиться, умильно, как котенок, потерлась щекой о его рукав. — Я всегда… всегда мечтала о театре. Не просто о сцене… о власти над ним. Вместо отца. Этот пост… он мой по праву крови и страсти. Я так считаю. Я… человек искусства. Воздуха его, боли его, лжи его…

— У вас очень тонкая, ранимая душевная организация, meine Herrin, — продолжил он, его голос был гипнотическим фоном для ее исповеди. — Хрупкий сосуд для слишком сильного вина.

— Не перебивайте, прошу… — она открыла глаза, взгляд ее был мутным, устремленным в прошлое или будущее. — Ох… Так вот… Я-я бы не хотела… оставлять эту жизнь. Бросить отца… хоть он и… Бросить дело… своих друзей… знакомых… все связи… — Голос дрогнул. Она испуганно посмотрела в темные стекла его очков, ища ответа, спасения, осуждения. — Это же… все, что я есть?

— А вы задумывались, — его голос стал тише, но острее, — ценит ли вас ваше окружение так же беззаветно, как вы его? Что сулит вам эта жизнь, которую вы так цепко держите? — Он сделал паузу, позволяя вопросам вонзиться. — Мне… не хотелось бы ранить вас, но вы гораздо слабее, чем хотите казаться миру. В конечном итоге… вас сломают. Аккуратно, методично. Закуют в золотое помолвочное кольцо с красивым, но невыносимо тяжелым камнем. Запрут в четырех стенах чужой, нарядной клетки. Где вы до скончания дней будете вынашивать, рожать, воспитывать детей… а потом и внуков. — Каждое слово падало, как камень. — Эти люди… эти мужчины… ни за что не позволят вашему истинному огню разгореться. Никому из них не нужна рядом сильная женщина. Женщина с умом. С волей. С своим мнением. Им нужна кукла. Украшение. Удобная и тихая. — Он закончил просто, как констатировал закон тяготения.

— Вы… — она выдохнула, плечи ее ссутулились под тяжестью истины. — Вы, к сожалению… чертовски правы.

— Я уважаю любое ваше решение, дорогая Елена, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная, пугающая серьезность. — И безусловно пожелаю вам счастья. Какого бы облика оно ни было.

— Тогда… поклянитесь, — ее взгляд внезапно стал острым, как сталь, впиваясь в него сквозь темные стекла. — Поклянитесь… что лишите меня жизни. Если я попрошу. Когда… когда станет невмоготу. Если этот путь окажется тупиком.

— Meine Herrin… — в его голосе мелькнула тень чего-то, похожего на боль. — Как бы ни рвалось мое… существо… от одной мысли, я исполню любое ваше желание. Таков мой обет вам. Нерушимый. — Он аккуратно подцепил одну из ее рук, все еще сжимавшую его рукав, поднес к своим губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони был легким, как прикосновение ночной бабочки, но обжигающим. — Никто из этих людей… ваш отец, этот Латунский… никто не достоин даже вашего презрительного взгляда. Слова, брошенные отцом… они колючи, как тернии. Но не позволяйте им прорасти в вашем сердце. Выше этого. Всегда.

— Да… — она кивнула, устало закрывая глаза, прижимаясь лбом к его плечу. — Я постараюсь. Но боюсь… сегодня домой… в тот дом… дорога закрыта.

— Мы отправимся к другу, — решительно сказал Воланд, его рука крепче обняла ее плечи. — К Мастеру. Его обитель… тихая гавань.

— Главное… — слабая тень прежней, язвительной Елены мелькнула в ее голосе, — …вызволить самого этого друга из цепких лап этой помойки. — Она тихо хихикнула, звук был хриплым, но настоящим. Он ответил беззвучной улыбкой. И повел ее сквозь ночную Москву — грешницу, потерявшую веру к дому отвергнутого писателя, где пахло книгами, красками и тихим безумием. Их тени слились в одну на мостовой, длинную и загадочную, под холодным светом одинокой луны. Шаг за шагом, уходя от прошлого в неизвестность будущего.

***

— Извините, что вторгаемся в ваше уединение столь нескромным визитом, — голос Воланда звучал мягко, как шелест страниц в тихой библиотеке, но нарушил хрупкую тишину кабинета. Елена, словно сомнамбула, с чистым, почти детским интересом разглядывала прибежище Мастера. Глаза ее скользили по бесконечным полкам, уставленным книгами, по столам, захлебнувшимся в волнах бумаг — рукописями, испещренными нервным почерком. Бытовые вещи, раскиданные в творческом хаосе, свидетельствовали об истинном гении, для которого мир идей важнее мира вещей. Воздух пах пылью, старой бумагой, масляной краской и тихим, творческим безумием.

— Не тревожьтесь, Елена, вы с мистером Воландом ничуть не стеснили, — отозвался Мастер, его голос был усталым, но теплым. Он машинально поправил стопку листов. — Единственное, тут не так уж много… горизонтальных поверхностей, пригодных для отдыха усталого тела.

— Не терзай себя излишними заботами, драгоценный друг, — Воланд уже опускался на старый, но крепкий диван, увлекая Елену за собой. — Нам с госпожой Лиходеевой этого скромного ложа вполне хватит. — Фраза, произнесенная с легкой, дьявольской небрежностью, заставила краску стремительно прилить к бледным щекам девушки. Она бросила на него взгляд, полный немого возмущения и укора. — Лучше развлеки нас новыми главами твоего детища. Уверен, Елене будет необычайно интересно прикоснуться к тайнам твоего творчества.

— Вы… вы работаете над новой книгой? — Елена повернулась к Мастеру, удивление рассеивало мгновенный стыд. — А я и не слыхала вестей…

— Это… не совсем то чтиво, о котором принято кричать с крыш, — Мастер смущенно потупился, пальцы нервно перебирали край рубашки.

— Напротив! — оживилась Елена, забыв на миг о смущении. — Я считаю, каждое ваше слово, каждый набросок достоин быть явлен миру!

— Умерь пыл, юная покровительница искусств, — с легкой, усталой улыбкой произнес Мастер.

— Позволь же даме составить собственное суждение, друг мой, — вздохнул Воланд, устроившись глубже в подушках дивана, его рука невольно легла на спинку за спиной Елены. — Истина рождается в споре, а красота — в созерцании.

Троица погрузилась в беседу. Поначалу робкую, затем все более оживленную. Хозяин дома, поддавшись обаянию слушателей (или гипнотическому взгляду за очками Воланда?), позволил себе приоткрыть завесу тайны. Он говорил о своем романе обтекаемо, осторожно, как сапер о мине, но страсть горела в его глазах. Потом, преодолев смущение, прочел вслух свежую, еще пахнущую чернилами главу. И, наконец, словно освобожденный этим исповедью, погрузился в работу над новой страницей, забыв на время о гостях. Перо скрипело по бумаге, рождая строки под мерное тиканье часов.

— Благодарю за этот вечер, друзья мои! — Мастер вдруг оторвался от листа, лицо его озарилось редкой радостью открытия. — Теперь я вижу… я вижу, как завершить путь моего героя!

— Тогда спеши запечатлеть сию благословенную мысль, пока она не ускользнула в лабиринты забытья, — лениво отозвался Воланд, вальяжно раскинувшись на диване, как кот на солнце.

День, полный потрясений и гнева, тяжким камнем лежал на Елене. Уютная, полутемная комната, пропитанная запахом книг и старого дерева, гудел тишиной Мастера, действовали на нее, как сильнейшее снотворное. Бдительность таяла, веки наливались свинцом. Ее разморило. Неловко устроившись в теплом полумраке, она невольно склонилась, найдя опору… на плече Воланда. Голова ее устроилась в ложбинке между его плечом и грудью. Дыхание стало ровным, тихим, лишь изредка прерываясь легким, сонным посапыванием. Мир сузился до точки тепла и безопасности.

— Ich habe nie bemerkt, dass zwischen euch so enge Beziehungen bestehen… — Мастер бросил фразу мимоходом, не отрываясь от строк, но его перо на миг замерло.

— Du hast recht, — ответил Воланд, его голос был тише шелеста страниц под рукой писателя. Он не шевелился, боясь потревожить сон девушки, лишь его пальцы едва заметно коснулись ее волос. — Das Schicksal war freundlich zu mir, indem es diesen Engel direkt in meine Hände fallen ließ. — Пауза, наполненная только дыханием спящей и скрипом пера. — Es liegt in meiner Macht, ihr Freiheit zu geben…

— Ihr habt sehr viel Glück miteinander, — Мастер наконец поднял взгляд, его глаза смягчились, глядя на спящую. — Elena ist ein sanftes Kind, das mit dem Charme von jedem erobern kann.

— Du solltest es wissen, mein Freund, — легкая, знающая улыбка тронула губы Воланда. — Solche Liebe gibt es nur einmal. Он помолчал, взгляд его скользнул к рукописи. — Nimmst du den kleinen Pontius Pilatus mit?

Они уже обсуждали скорый, неизбежный отъезд Мастера — бегство с его Маргаритой. На возлюбленную писателя, впрочем, у Князя Тьмы были свои, особые планы.

— Es ist nicht unbedingt Pilatus, — Мастер нахмурился, глядя на написанное, словно споря с героем. — Niemand weiß, wie er aussieht… wirklich.

— Dies ist definitiv der Prokurator des alten Judäa, Pontius Pilatus, — возразил Воланд, и в его голосе не было ни тени сомнения, лишь спокойная констатация факта, как о восходе солнца.

— Woher weißt du das? — Мастер отложил перо, его взгляд стал пристальным, изучающим.

— Weil ich ihn gesehen habe, — ответил Воланд, поворачивая голову, чтобы встретить взгляд писателя. Темные стекла очков казались бездонными. — Wie ich dich jetzt siehst.

Мастер замер. Он впился взглядом в невозмутимое лицо Воланда, ища хоть искру шутки, намек на мистификацию, привычный сарказм. Но наткнулся лишь на ледяную, нечеловеческую уверенность. Минута тягучего молчания повисла в воздухе, наполненном пылью и тайной. И вдруг Воланд громко, бархатно расхохотался. Звук, неожиданный и мощный, заставил Елену на диване вздрогнуть и сонно захлопать ресницами, выныривая из глубин забытья. Тук-тук-тук. Стук в дверь прозвучал, как выстрел в тишине. Резкий. Немилосердный. Елена мгновенно пришла в себя, глаза широко распахнулись, полные мгновенной паники и непонимания. Где она? Что происходит? Сердце бешено заколотилось.

— Т-ш-ш-ш… Тише, meine Schwalbe, — немедленно зашептал Воланд, его рука легла на ее вздрагивающее плечо, успокаивающе, но властно. — Все в порядке. — Он поднял взгляд на Мастера, лицо его стало каменным. — Вы ожидаете гостей в столь поздний час, друг мой?

Ответом было давящее, леденящее молчание. Писатель уже двигался, быстрый и бесшумный, как тень. Шорох бумаги — он сгребал со стола листы рукописи, глаза лихорадочно метались по комнате, выискивая потаенный угол, надежный тайник. Никаких слов не требовалось. Каждый в комнате, от только что проснувшейся Елены до невозмутимого Воланда, ощутил ледяное дыхание опасности. Понимание того, что за этим стуком последует, сжало горло ледяной рукой. Елену накрыло. Словно с головой окунули в ледяную прорубь. Весь ее организм сжался в комок леденящего ужаса. Что будет? Что будет с Мастером? С его книгой? С ней самой? Мысли метались, как затравленные зверьки. Отец… Латунский… эти грязные взгляды на вечеринке… бессилие… власть, давящая горло… Неужели нет иного выхода? Неужели только став частью этой тьмы, став ведьмой, можно вырваться? Вырваться из когтей тех, кто должен был защищать, но лишь ломал и предавал? Один Воланд… только он казался неприступной скалой в этом бушующем море. Только он мог уберечь. — Я… — начало сорвалось с ее губ, шепотом, полным отчаяния и зарождающейся решимости.

— Вы ничем не поможете сейчас, Herrin, — резко, но не грубо, оборвал ее Воланд. Его глаза, скрытые стеклами, были прикованы к двери, откуда доносился новый, более настойчивый стук. Он поднялся с дивана, движение его было плавным и опасным, как у змеи перед броском. — А нам… уже пора исчезнуть. — Он наклонился к ней, его шепот был горячим и влажным у самого уха, обжигая кожу. — Закрой глаза. Доверься.

Ее пальцы вцепились в его рукав. Мир поплыл. Оставалось лишь повиноваться. Или обрести новую судьбу.

***

— Господи Иисусе! Да объясните же вы наконец, что здесь происходит! — Голос Лиходеева-старшего сорвался в крик, гулкий и беспомощный в внезапно опустевшей после обыска гостиной. — Вы врываетесь в мой дом, как бандиты, и обвиняете в… в подстрекательстве к написанию вредительской пьесы?! Да вы в своем уме?! — Он метался по комнате, как загнанный зверь, его жесты были резкими, бессмысленными, гнев изливался в пустоту, на расставленную мебель, на окурки в пепельнице. Кулак врезал в спинку кресла.

Лена, притаившаяся за приоткрытой дверью своей комнаты, едва дышала. Сердце колотилось, как птица в клетке. Пальцы беспорядочно теребили шелковые кисти халата — утреннего, наспех накинутого, единственного щита против внезапного вторжения. Ее застали врасплох — сонную, раздетую под халатом, с головой, еще мутной от недавних кошмаров и сладкой безопасности Воландовых объятий. Мир рухнул в одно мгновение, с громким стуком сапог в прихожей.

— Милочек, прошу вас, успокойтесь-ка, присядьте, — голос милиционера звучал фальшиво-снисходительно, как у дрессировщика с нервным зверем. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул к щели в двери, поймав бледное лицо Елены. — А то только хуже себе сделаете. Ага, гражданка? Вы тоже не помешаетесь присесть, для протокола…

— Прошу вас, поймите же наконец! — Отец повернулся к нему, разводя руками, лицо его было багровым от бессильной ярости и страха. — Никаких дел с этим… этим подозрительным типом я не имел! Лично — тем более! Он сам свалился как снег на голову!

— Papa… — робкий голосок Елены прозвучал из полумрака коридора, как щебет испуганной птички.

— Помолчи, женщина! — рявкнул он, не глядя в ее сторону, отмахиваясь, как от назойливой мухи. — Не твоего ума дело!

— Что ж… — Милиционер с театральным вздохом закрыл потрепанную папку с документами. — Коли вы утверждаете, что никоим боком не причастны к делу сего… элемента, как, впрочем, и сам подозреваемый от нас смылся, то… оснований для дальнейших вопросов не имеется. — Он бросил последний, тяжелый взгляд на Степана, потом на бледное пятно лица Елены в дверном проеме. — Но имейте в виду… следите за кругом общения. Не ровен час.

Дверь захлопнулась за ним с окончательностью приговора. В квартире повисла гробовая тишина, нарушаемая только тяжелым, хриплым дыханием Лиходеева. — Почему?.. — Голос Елены прозвучал тихо, потерянно. Она сделала шаг в гостиную, озирая разгром — сдвинутую мебель, перевернутые книги, открытые ящики комода. — Почему они… почему врываются сюда? В наш дом?

— Потому что я, как последний дурак, от них всю неделю бегал! — взревел отец, внезапно оживая. Он схватил хрустальную пепельницу и с размаху швырнул ее об стену. Осколки брызнули во все стороны. — Не желал давать показания про этого… этого Мастера! А эти псы… эти шакалы выследили меня! Приперлись сюда! — Он ударил кулаком по столу. Чашка с недопитым чаем подпрыгнула, опрокинулась, коричневая лужа поползла по скатерти. Фарфоровая статуэтка соскользнула на пол с глухим стуком.

— Прошу… будьте аккуратнее… — шепотом попросила Елена, отступая от летящих осколков и грязи.

— А я тебя попрошу! — Он резко обернулся к ней, его глаза были мутными, воспаленными. — Принеси мне водки. Сейчас же. Без разговоров. — Тон не терпел возражений. Он тяжело опустился в кресло, растирая виски. Вдруг усмехнулся, горько и гадко. — Что… твой женишок-то мигом испарился? Чуть что — и след простыл? Удивительно… полезная способность. Особенно для будущего мужа.

— О… о ком это вы? — Елена замерла у двери, рука на косяке. Сердце екнуло.

— Ну, как же? — Он хмыкнул, глядя на нее с пьяной, колючей усмешкой. — О том самом… ну, как его… профессор ваш заграничный… Воланд, что ли? — Он сморщил лоб, будто вспоминая что-то давно забытое. — Или… нет? — Взгляд его стал рассеянным, плавающим. — И правда… о ком это я? Странно…

Лена застыла. Не физически — внутри. Будто ледяная волна накрыла с головой. Что было неделю назад? А две? Образ Воланда — такой ясный, такой реальный еще минуту назад в ее мыслях, вдруг начал расплываться, как картинка под водой. Его лицо, голос, прикосновения… все покрывалось трещинами, тускнело. В голове образовалась зияющая, холодная пропасть. Воспоминания ускользали, как песок сквозь пальцы. Что правда? Что сон? Что наваждение? — Какой… ужас… — вырвалось у нее шепотом, полным леденящего осознания.

— Еще ужаснее то, — отец мрачно бубнил, наливая в граненый стакан водку из припрятанной где-то пол-литровки, — что ты, дурочка, крутилась рядом с этим самым Мастером. Близко крутилась. Радуйся, что шакалам это невдомек. Хотя… — он глотнул, крякнул, — …наш бывший «друг»… он, похоже, оказал нам последнюю услугу. Исчез. Как и не было. И тебя не впутал.

— Как вы… как вы бессердечны! — Голос Елены вдруг сорвался, прорвав плотину отчаяния и ярости. Она вскинула голову, глаза горели. — Как осточертело мне это! Ваше лицемерие! Ваша… ваша грязь! Все!

— Потерпи, — он махнул рукой, отворачиваясь к бутылке, голос стал густым, равнодушным от выпитого. — Скоро выйдешь замуж. Станешь величаться чужой фамилией… забудешь про мое лицо. И про все тут. — Он сделал еще глоток. Мир сузился для него до стакана.

— И ваши вечные причитания о моем замужестве… тоже! — Елена сделала шаг вперед, сжимая кулаки. Халат трепетал вокруг нее. — Я не товар! Не вещь! Слышите?! Я не желаю больше слышать ни слова об этом! Я — личность! У меня есть голос! Есть мысли! Есть… — Голос ее захлебнулся от нахлынувших слез ярости и бессилия.

— Личность… — Он фыркнул, не глядя на нее. — Ну да, ну да… Вон как личность разоралась. Уймись.

Разгневанная, сжигаемая стыдом и отчаянием, Елена резко развернулась и выбежала из гостиной. Она ворвалась в свою комнату — ту самую, оскверненную на вечеринке, теперь еще и обысканную, с вывернутыми ящиками, сброшенными с полок книгами. Захлопнула дверь. Щелкнул ключ в замке. Звук был крошечным, но полным окончательности. Она прислонилась спиной к дереву, сердце бешено колотилось о ребра. — Я более не выйду отсюда! Так и знайте! — крикнула она сквозь дверь, голос звенел от слез и непоколебимой решимости. Сказала — и почувствовала жгучую правоту этих слов. Здесь. За этой дверью. В этом разоренном гнезде. Ее крепость. Ее тюрьма.

— Конечно-конечно! — донесся из гостиной пьяный, издевательский голос. Голос человека, уже наполовину утратившего ее. — Посиди! Подумай там над своим… повелением! Усмири свою взбалмошность, барышня! Хорошенько подумай!

Его слова, как плевки грязи, долетели до нее сквозь дерево, ударив в спину. Она съежилась, но не двинулась с места. Глаза уперлись в хаос комнаты. В разбитое зеркало, где отражалось ее бледное, искаженное страхом и гневом лицо. Лицо женщины на краю. Лицо той, кто готов был стать ведьмой, но пока заперлась в своей башне из страха и оскверненных воспоминаний. Тишина комнаты гудела, как натянутая струна. За дверью бубнел отец, наливая себе новую порцию забвения. А где-то там, за стенами, маячил призрак Дьявола, чье обещание свободы теперь казалось и спасением, и самой страшной бездной.

***

День тянулся, как густая, горькая смола. Голод сводил желудок в болезненный узел, вынуждая нарушить самоналоженный байкот. Но гордость была острее ножа — сдаться не позволяли железные принципы, выкованные годами унижений. Она была выше этого. Лучше. Живот предательски заурчал, а вода в графине, как назло, подошла к концу, оставив лишь жалкие капли на дне. Девушка лежала на кровати, свернувшись калачиком Тишина квартиры, обычно столь желанная, теперь давила, как свинцовый колпак. Оставаться наедине с хаосом мыслей было пыткой. Они лезли в голову стаей назойливых ос: «Когда Воланд вернется? Вернется ли вообще? Правильный ли выбор я сделала? Бросить все — прошлое, дом, саму себя — и уйти с Дьяволом в вечность?» Собственные вопросы не позабавили, а лишь усилили ледяную дрожь под кожей. Еще грызла неизвестность о Мастере. Участь друга висела в воздухе, темной, зловещей тучей. А она? Бессильна даже узнать, жив ли он. Она, клявшаяся ему чуть ли не в вечном творческом союзе, не могла теперь найти и след. Была ли у нее когда-нибудь реальная власть? Воспринимал ли ее кто-то всерьез, кроме как «дочь Лиходеева» или «девицу на выданье»? Истины она уже не узнает. В этом была ледяная уверенность. Свет за окном медленно выцвел, сдавленный наступающей тьмой. Тени, густые, как патока, заползали в углы комнаты, расползались по улочкам за стеклом, обволакивали стены домов. В окнах противолежащих зданий замигали желтые огоньки — чужие жизни, чужие ужины. На жестяных крышах заиграло последнее, алое зарево. Ночь вступала в свои владения. От голода и тоски сознание ныряло в пучину сна, но внезапный, резкий звук распахнувшегося окна вырвал ее обратно. Струя холодного ночного воздуха ласково омыла измученное тело. Шум ветра, внезапно ворвавшийся в тишину, заглушил легкий стук мужских туфель о паркет. — Воланд! — Имя сорвалось с губ Елены с придыханием, чистым, как молитва. Камень с души. Спасение! Он пришел!

— Meine Herrin, — его голос был бархатом, обволакивающим и знакомым. В темноте комнаты его фигура казалась сгустком ночи. — Это тебе. Подарок. — В его руке загадочно поблескивал небольшой сосуд.

— Мазь? — Она осторожно взяла его, поднесла к носу. — Пахнет… хвоей… мхом… и чем-то глубоким, болотным. Трясиной.

— Ее нужно равномерно распределить по телу. Каждому сантиметру кожи. — Его голос звучал как инструкция и заклинание одновременно.

— И ты… будешь смотреть? — спросила она, чувствуя, как жар разливается по щекам, но не от стыда, а от предвкушения.

— А мне нельзя? — Он уже опустился на край ее кровати, вальяжно откинувшись, взгляд его, скользящий по ее силуэту сквозь тонкий шелк халата, был откровенно жаден. — Herrin позволяет?

— Du kannst alles tun, — прошептала она, и в словах была не покорность, а дарованная власть. Не раздумывая ни секунды, Елена медленно стянула халат. Ткань соскользнула с плеч, бесформенной шелковой лужей распластавшись у ее ног. Она взяла немного прохладной, пахнущей лесом и тайной мази, нанесла на ладонь. Первое прикосновение к собственной груди — и мазь мгновенно испарилась, рассыпавшись по коже миллиардами мерцающих звездных песчинок, оставив лишь легкое, прохладное покалывание. — Вау… — изумленный возглас вырвался сам собой, вызвав у Воланда низкий, довольный смех. Лиходеева упоенно стала наносить мазь, превращая процесс в ритуал, в танец перед невидимым зеркалом собственного преображения. С каждым движением руки слабая, напуганная Лена таяла. Перед ней, в отблесках лунного света на коже, вставала несравненная женщина, цветущая Елена — сильная, свободная. Легкость наполняла ее, невесомость. Ее ноги плавно оторвались от ковра, зависли в воздухе. Восторг, чистый и детский, захлестнул ее. В теле — блаженная невесомость, на душе — странное, глубокое спокойствие, будто кошмар последних дней растворился в ночи. — Воланд, что же… — она замерла в воздухе, парила, как пушинка, смотря на него широко раскрытыми глазами, полными чуда.

— Herzlichen Glückwunsch, Elena. Du bist jetzt eine Hexe.

— Und weißt du, was diese Hexe jetzt will? — Она медленно повернулась к нему в воздухе, хитрая, лукавая улыбка озарила ее лицо.

— Sagen Sie es mir, meine Dame, — он протянул к ней руку, приглашая.

Хитрая, ослепительная улыбна озарила лицо Елены. Она приблизилась вплотную, наклонилась к самым его губам, и ее шепот обжег, как пламя: — Essen. Die Dame hat Hunger. Ваша дама голодна, мессир. Что же вы намерены предпринять?

— Конечно же, утолю ее голод, — его ответ слился с поцелуем, глубоким и властным, когда он притянул ее к себе, обретя наконец земную опору.

Ей так не хватало его рядом — этой скалы, этой защиты, этого единственного, кто видел в ней личность, а не функцию. Он не мог заменить отца, но давал ту уверенность и безусловную любовь, в которой она задыхалась от нехватки. Их губы слились в трепетном, а затем все более жадном поцелуе. Они сминали друг друга, прислушиваясь к бешеному стуку сердец, бившихся, казалось, в унисон. Мир сузился до точки их соприкосновения. Огонь страсти, лишь тлевший под пеплом усталости и страха, вспыхнул с новой силой. Не хватало лишь искры, чтобы пламя поглотило их целиком, сжигая все преграды — вроде одежды, все еще скрывавшей его тело. Слова были излишни. Они читали друг друга по дыханию, по дрожи рук, по жадности прикосновений. Желание слиться, стать единым целым, пересиливало все остальное у Лиходеевой. Стать глиной в руках скульптора, который вылепит из нее новую Галатею. — «Вот до чего доводит похоть… Нет! Разве это похоть? Разве может похоть так сломить веру? Только любовь…» — закружилось в голове, оправдывая, успокаивая. — «Но кто без греха?»

— Du denkst zu laut, meine Liebe, — его губы скользнули по ее шее, оставляя влажный, обжигающий след.

Мокрая дорожка поцелуев вела к ключицам, опускалась к груди. Он медленно, томно вбирал в себя тонкую кожу, оставляя россыпь крошечных галактик — красно-синих созвездий, расцветающих на ее мраморе. Он слегка прикусил правый сосок — острый укус наслаждения-боли — и тут же залил его лаской языка, даря волну блаженства. Его взгляд снизу был хищным и восхищенным одновременно. Девушке кружило голову. От блаженства становилось дурно. Он был везде — его касания звенящими эхом разносились по всему телу, не оставляя ни миллиметра нетронутым, не обожженным его восхищением, высказанным в жгучем шепоте. Ей нравилось быть столь желанной. Нравилось желать в ответ. Елену пьянило чувство вседозволенности, осознание, что она, возможно, единственная, кто способен обуздать и насытить самого Князя Тьмы. Это льстило и дурманило одновременно.Это льстило, дурманило, возносило. Но так же опьяняло и желание подчиниться его воле, стать бесформенным воском в его искусных руках. Будто он Пигмалион, вылепивший свою Галатею, готовый вдыхать в нее жизнь снова и снова. А ему было лишь в сладость мять ее податливые формы пальцами, целовать этот оживший фарфор, вдыхать аромат ее кожи, смешанный с запахом хвои и темной магии. Его руки, сильные и знающие, отглаживали изгибы бедер, сжимали округлости ягодиц, ползли вверх по тонкой талии, умильно поглаживая каждый миллиметр, словно она — самая драгоценная реликвия во всех мирах. Их объединяло взаимное восхищение — настолько сильное, что сопротивляться ему было немыслимо. Наконец она оседлала его, опустившись до упора, ощущая блаженную, всепоглощающую полноту. Несколько секунд привыкания — и ей стало наплевать на весь мир. Она позволила голосу сорваться, разрезая пространство, до этого наполненное лишь томными вздохами и шепотами. Кричать! Кричать так громко, чтобы слышали все эти продажные буржуа, прикрывающие свои гнилые души партбилетами! Чтобы знали: ни один из них не был и не будет удостоен лицезреть, как она грешит. Грязно, с животным остервенением, без малейшей надежды на отпущение. Шлепки кожи о кожу, влажные, гулкие, медом лились в уши. Удовольствие метило тело кровяными подтеками на его плечах, следами ногтей на ее бедрах. Им хотелось быть ближе, чем возможно. От этого было так сладко, что сводило челюсти. Грубыми, властными толчками Воланд выбивал из Елены не душу — ее она отдала давно, — а все силы, всю волю, всю человеческую суть. Она была сосудом, который он наполнял адским экстазом. — М-м-м, ах! Да, Воланд! Да! Mein Teufel! Глаза закатились. Она достигла своей petite mort — маленькой смерти, за гранью которой лежало перерождение. Тело свело нежной, сладкой судорогой, заставив сжаться все мышцы вокруг него, вырвав из его груди низкое, торжествующее шипение, а затем — не менее бурный, всесжигающий финал. Воланд сжал ее в объятиях, как драгоценную добычу, уложив на свою грудь, позволяя трепетному телу обмякнуть в окончательной разрядке. Его пальцы лениво чертили невидимые узоры по выступам ее лопаток, вызывая слабую, щекочущую дрожь.

— Нам нужно подняться, meine kostbare Elena. На ужин. У нас будут гости. — Его голос был хриплым, но уже собранным.

— Вы так… нагло позволяете себе принимать чужих людей в моем доме? — спросила она беззлобно, слишком опустошенная, чтобы по-настоящему возмущаться. Но мысль пронеслась острой иглой: «Вот ведь Черт! Специально спланировал!»

— Это очень важная для меня гостья, — пояснил он спокойно, как объясняют ребенку сложную истину.

— Ах, — в голосе Елены не дрогнул ни один мускул, — так это еще и женщина. — Вы с ней уже знакомы. А если нет… никогда не поздно познакомиться. Она станет королевой моего бала, на который вы, meine Herrin, тоже приглашены. — Он подчеркнул последние слова. — Все же на вашем балу королевой станет совершенно чужая вам дама?! — Голос ее стал резче, опаснее. — И мало того, я туда тоже приглашена? Какой чести удостоена!

— Вы сами приняли мое приглашение, я напомню. И я все объясню, но сначала — ужин. Гелла, судя по божественному аромату, уже подала жаркое. — Он вдохнул воздух, будто пробуя вино.

И правда, до этого погруженная в себя Елена вдруг уловила настойчивые, манящие запахи, плывущие из гостиной — аромат мяса, пряностей, чего-то неземно аппетитного. Девушка поспешно соскользнула с кровати. Ноги, ватные и непослушные, повели ее к туалетному столику, где лежал серебряный гребень. Слегка приведя в порядок спутанные волосы, она накинула халат, дождалась, пока Воланд неспешно поднимется с нагретого ложа, и привычно взяла его под локоть, позволяя вести себя сквозь вдруг ставшие бесконечными коридоры собственного дома. Пространство вокруг растягивалось, искривлялось. Каждый угол был заполнен густеющей, почти осязаемой тьмой, которая, казалось, дышала. Елена дивилась, шепча: — Как вы сотворили… такое?

— Чудо? Нисколько. Обыденность для того, кто знаком с пятым измерением. Вам нравится? — Он наблюдал за ее реакцией.

— Очень… Я будто попала в совсем иной дом… в иную реальность.

— Мессир, мисс Елена, приветствую. — Гелла возникла из тени, как материализовавшаяся мысль, склонившись в низком, плавном поклоне. Елена уже перестала удивляться этим ритуалам. — Наша королевская гостья еще не прибыла. Пока не соблаговолите пройти в хозяйскую спальню? Я разомну вам ногу перед балом.

— Погодите… — Елена вдруг остановилась, будто споткнувшись о собственную забывчивость. — А где… где мой отец? — Даже для нее самой вопрос прозвучал неожиданно. Она совсем забыла о его существовании.

— Не извольте беспокоиться, сударыня, — промурлыкал Бегемот, выкатываясь из-за портьеры, его глаза светились в полумраке, как два желтых фонаря. — Он в надежном месте. Где ему решительно ничто не пр-р-редставляет опасности. Спокойствие и благоденствие!

Елена проследовала за Воландом в спальню отца. Ощущение сюрреализма усиливалось. Она позволила себе лечь рядом с ним на широкую кровать — жест интимный, привычный, будто это их законная постель, будто она его супруга, и нет ничего странного в такой близости при всех.

— Ох-ох! А вот и долгожданный стук! — заворочался Коровьев, появляясь из ниоткуда. — Пора-пора встречать высокую гостью! Встречать королеву!

— Чтобы вы знали, мисс Елена, — запела Гелла сладким, мелодичным голосом, — ежегодно мессир устраивает бал полнолуния. Весь сброд земли и подземелья стекается сюда! Главное событие! И венчает его всегда Королева. Самая прекрасная уроженка города, носящая имя… Маргарита. — Она произнесла имя с придыханием.

— Месье Воланд уже посвятил меня, — холодно отрезала Елена, тем не менее позволяя ему поднести ее руку к губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони был и извинением, и печатью. Дверь в залу скрипнула, пропуская внутрь таинственную фигуру. И когда гостья предстала перед ними во всей своей… естественности, Елена ахнула. — Маргарита Николаевна?! В вошедшей она узнала жену одного важного специалиста — даму, знакомую лишь формально, по светским раутам. Увидеть ее здесь, в таком виде, было шоком, ломающим все представления о скромной жене номенклатурного работника. Мало того, еще и любовнице Мастера, хотя это она еще могла понять. И ее… абсолютная нагота смутила Елену куда сильнее, чем собственная минуту назад. Особенно потому, что смутила, похоже, лишь ее одну.

— Приветствую, мессир… — голос Маргариты был тихим, но твердым. Ее огромные, как у испуганной лани, глаза скользнули по ним. — …Елена Степановна. — В ее взгляде не было ни стыда, ни вызова, лишь спокойная отрешенность.

— Прошу извинить мой… домашний наряд, — пробормотала Елена, вдруг остро ощущая нелепость своего шелкового халата перед этой царственной наготой. Темноволосая лишь чуть качнула головой — жест, говоривший: «Все в порядке. Это не важно».

— Mein Liebe, — Воланд повернулся к Елене, его голос стал мягким, но не допускающим возражений. — Я попрошу вас выйти ненадолго. Нам с Маргаритой необходимо обсудить важные детали предстоящего вечера.

Ничего не говоря, Елена поднялась. Ее взгляд скользнул по обнаженной фигуре Маргариты — не читаемый, но тяжелый, как свинец. Она вышла, закрыв за собой дверь с тихим, но значительным щелчком.

— Ох-ох, дорогая Елена! — Коровьев тут же засуетился вокруг нее, как рой встревоженных пчел. — Вам уже пора начинать готовиться к балу! Каждая минута на счету!

— Мне? — Она уставилась на него, будто он говорил на тарабарском. — Готовиться? Особо? Разве я не просто… гостья?

— Конечно, нет! Мессир лично, собственноручно выбрал для вас наряд! Такой, что приковывать будет все взгляды! — Он подмигнул. — Ну, после того, как они вдоволь наглядятся на королеву, разумеется. Приоритеты!

— Какая разница, буду я в одном или в другом платье… — махнула она рукой, раздражение прорывалось сквозь усталость. Ей хотелось только есть и спать.

— Что вы! Что вы, сударыня! — Коровьев всплеснул руками. — Вы же спутница самого Мессира! Конечно, все взоры, все внимание — к вам! Вы — центр вселенной после Королевы! Честь небывалая!

Девушку будто окатило ледяной водой с головы до ног. Она остолбенела. Дар речи пропал. Способность мыслить — тоже. То, от чего она бежала, принеся в жертву душу и прошлое, то самое, из-за чего она отдалась Дьяволу, встало перед ней во весь рост. И виной тому был он — тот, кто обещал свободу. Неужели снова? Снова эти липкие, оценивающие взгляды? Эти пытливые, заносчивые глаза, разглядывающие ее как вещь, а не как человека? Снова шепотки за спиной, колкие слова, брошенные, чтобы уязвить посильнее? Сердце пропустило удар. Потом заколотилось, как бешеное. Легкие вспыхнули пожаром — нечем дышать! Зал, утопающий в море свечей, внезапно показался адски душным, тесным, давящим. Она сделала несколько судорожных глотков воздуха, хватаясь за вздымающуюся грудь. — Пройдемте же, госпожа Елена! Времени в обрез! — настойчиво тянул ее за рукав Коровьев. Почему? — стучало в висках. Почему, ну почему он заставляет меня пройти через этот ад снова?!

***

— Meine Liebe, вы восхитительны, — произнес Воланд, и во взгляде его, скользнувшем по девушке, читалось нескрываемое восхищение проделанной работой его слуг.

Багровая дымка ниспадала от самой макушки до кончиков пальцев кроваво-алыми волнами. Скользящие складки полупрозрачного шелка струились, призрачно обволакивая и одновременно обнажая очертания ее тела. Голову венчала остроконечная корона, чьи лучи, подобно солнечным или даже нимбу священному, уходили ввысь. От нее спускались вниз, достигая самого пола, золотые цепи и ажурные плетения, усыпанные рубинами. Они скрывали ее глаза, оставляя видимыми лишь бледную линию губ и напряженный подбородок. Казалось, россыпь рубинов и золотых нитей — это звезды, застывшие на фоне багряного закатного неба самой ткани. Странное дело: это невероятное одеяние, вопреки мрачным ожиданиям Елены, не причиняло той мучительной неловкости, какую она предвкушала. Оно стало щитом, охраняющим от вторжения чужих взглядов. Лишь тот, кто осмелился бы подойти вплотную, смог бы разглядеть в прорезях под золотом напуганную бездну ее голубых глаз, влажных от наворачивающихся слез. И все же… тень смущения не отпускала. Скользящая ткань подчеркивала каждую линию, каждую кривизну, рождая жгучий вопрос: неужели такой — полуобнаженной, закованной в кричащее золото и рубины — она предстанет перед чужими, а может, и нечеловеческими очами? Но Елена стиснула зубы. Гордость, та самая, что жила в ней тихим угольком, вспыхнула. Неблагодарная? Разве она не обязана стерпеть? Воланд даровал ей… что-то. Избавил от иного гнета. И разве ради него, в его торжественный вечер, она не вынесет временного унижения? Однако горечь обиды, острая и едкая, уже разливалась по жилам холодным ядом, затуманивая разум, мешая различить добро и насилие под личиной милости. Каждое прикосновение ткани к коже отзывалось внутренним вздрагиванием.

— Почему же вы безмолвствуете? — прервал тишину его голос, гладкий, как шелк, но с металлическим отзвуком.

— Мне обидно, — прозвучало холодно, но голос, вопреки воле, дрогнул, выдав внутреннюю дрожь. — Мне стыдно. И страшно. — Она сделала паузу, собирая волю в кулак. — Но… я стерплю. Стерплю это… обращение с моими чувствами. Ради приятного вечера. Ради вас. Мессир бесшумно приблизился. Его руки, тяжелые и неумолимые, легли на ее обнаженные плечи. Он мягко, но властно развернул ее от гигантского зеркала, занимавшего всю стену и отражавшего этот ослепительный, чужой образ. Теперь перед ней был только он, его пронизывающий взгляд.

— Я сделаю все, — прошептал он с ласковой убедительностью, в которой таилась бездна, — чтобы этот вечер стал для тебя… незабываемым. Чтобы вы почувствовали себя его истинной королевой.

— «Но мне этого не нужно!» — девушке кое-как удалось сдержать закипающую злость, вырождающуюся по обыкновению в дрожь. Ей отчаянно хотелось поверить этой сладкой лжи. Но перспектива вечера сжимала сердце ледяным кольцом. Кто будет там? Люди ли, чье осуждение она знала, или существа потусторонние, чей взгляд обжигает иначе? Она была так безмерно счастлива вырваться из позолоченной клетки своего происхождения, из вечного страха и подозрений, что не заметила, как крылья свободы коснулись прутьев новой решетки — ослепительной, усыпанной самоцветами, но столь же прочной. Ей лишь предстояло понять, была ли цена за этот блеск слишком высока, и куда ведет этот темный путь, на который она ступила.

***

Елену вели по бесконечным коридорам ее же дома, который в мгновение ока стал абсолютно чужим. Каждый угол, каждое знакомое очертание казались до жути незнакомыми и враждебными. В сгущающейся тьме чудилось, будто таится что-то или кто-то помимо нее и Сатаны. И вдруг ей стало горько смешно: она уже стояла плечом к плечу с величайшим Злом, а все еще вздрагивала от призрачных теней, от жалких земных страхов. Ее душа была отринута, падшая. Места у Божьего престола ей не видать — сколько ни твердили бы пустых утешений, она смирилась с этой ледяной истиной. А быть может, в глубине души она желала этого? Желала навеки остаться подле Мессира, даже за порогом смерти? Может, лишь он способен даровать свободу и забвение неприкаянной душе, не знающей покоя?

— Мы пришли. Стоит нам переступить порог — бал начнется, — произнес спокойно мужчина в черном, его голос был гладок, как отполированное черное дерево.

— Хорошо. Я готова. Елена положила руку на поданное предплечье. Дверь с протяжным скрипом отворилась, и она шагнула в зал — навстречу ледяной прохладе, веявшей от просторного каменного склепа… или тронного зала. Дыхание сперло. Вот он — портал в преисподнюю. Врата, распахнутые для нечисти в мир живых, пусть лишь на одну ночь. Гнетущая атмосфера смешивалась с электрическим предвкушением. Можно ли представить нечто более грандиозное в своем леденящем великолепии? Бегемот хлопнул в лапы — и фонари вспыхнули один за другим, словно зажженные незримыми руками. Тогда и врата зала окутала таинственная дымка, зловеще перекликающаяся багрянцем ее платья. В зал хлынули первые гости. Вереница демонов и грешников всякого рода и калибра вышагивала, торопясь воздать почести королеве бала. Титул хозяйки обернулся непомерной ношей. Маргарита стояла на парадной лестнице. Сотни губ приникали к ее руке и колену с такой настойчивостью, что вскоре на ее лице проступила усталая гримаса. Воистину, стоять по правую руку Воланда было в тысячу крат отраднее! Его ладонь крепко сжимала ее пальцы, излучая чуждое, но ощутимое тепло и власть. Он был здесь, рядом — неприступная крепость, готовая отразить любое посягательство. Не нужно было более носить маску силы. Вдруг снизу донеслись настойчивые выкрики. Чей-то голос, срываясь, повторял имя «Фрида». — Кто эта женщина? — едва слышно спросила Елена, словно боясь, что само имя может навлечь беду.

— Она понесла от хозяина ресторана, где служила, — так же тихо, но без тени сочувствия, ответил Воланд. — Через девять месяцев родила младенца. Мальчика. Отнесла в лес, вложила ему в рот платок — тот самый, что теперь вечно является ей, — и закопала живым. На суде оправдывалась: нечем было кормить.

Елену передернуло от омерзения. Как могла женщина, совершившая столь чудовищное деяние, выглядеть столь… разбитой? Мир был к ней жесток, несомненно, но и возмездие не знало пощады. Что же тогда уготовано ей самой? — Воланд, — голос ее дрогнул, но она выпрямилась, — я не желаю видеть, как ей вновь подносят этот платок. — В памяти всплыли слова: «Камеристка… тридцать лет кладет платок… Сжигала… топила…» Сердце сжалось от острого, почти физического сострадания. Да, та лишила жизни невинного, но разве Фрида заслужила вечную пытку? Она была лишь обманутой, загнанной в угол девушкой.

— Не увидишь, — равнодушно отозвался Дьявол.

— Прикажите не подавать ей платок более! Мессир повернул к ней голову. Его пальцы вдруг сжали ее руку с такой силой, что кости затрещали.

— Хорошо. Но ты отплатишь мне за эту милость.

По спине Елены пробежали ледяные мурашки. Она рванула руку, будто коснулась раскаленного железа, но он не отпустил. Его взгляд был неумолим. После бесконечных приветствий бал начался. Воланд и Елена, петляя длинными узкими переходами замка, предстали перед гостями. Демоны склонялись в низких, почтительных поклонах и реверансах. Они миновали залу за залой, каждая — диковинный мир: вот они оказались в чудовищных размерах бассейне, где гигантский черный Нептун извергал из пасти широкую струю розового шампанского. Удушливый, одуряющий сладостью и спиртом запах заполнил пространство. Здесь царило разнузданное веселье. Дамы, визжа от смеха, сбрасывали туфли, швыряли сумочки кавалерам или неграм, сновавшим с простынями, и, крича «ласточкой!», сигали в пенящуюся пучину. Хрустальное дно бассейна пылало нижним светом, пронизывая толщу вина и обнажая мелькающие серебристые тела. Выныривали оттуда обессиленные, пьяные до бесчувствия. Хохот звенел под сводами, грохотал, как в безумной бане. Это буйство странным эхом отозвалось в памяти Елены — вечеринки в отцовском доме, такие же шумные, такие же… пустые. Были и другие залы, полные диковинных яств, рек алкоголя, пьяных тел, мечущихся в сладострастной агонии всепоглощающего веселья. Бесчисленные взгляды скользили по ней, но словно сквозь нее — она была лишь частью декорации, разодетой куклой в свите Повелителя. Гул голосов, визг, дикий хохот, чавканье, шлепки — от этого калейдоскопа безумия рябило в глазах, кружилась голова. Наконец, они вернулись в главный бальный зал. Танцы смолкли. Гости несметной толпой жались между колонн, освободив зловеще пустую середину. К ним присоединилась свита Воланда и бледная Маргарита. Они взошли на возвышение.

— Михаил Александрович, — негромко, почти интимно обратился Сатана к отрезанной голове на блюде. Веки убитого приподнялись, и Елена увидела живые, полные невыразимой муки и осознания глаза. — Все сбылось, не правда ли? — продолжал Воланд, неотрывно глядя в эти страшные очи, — Голову отсекла женщина, заседание не состоялось, а обитаю я в вашей квартире. Факт. А факт, как известно, вещь упрямейшая. Но ныне нас занимает грядущее, а не сей свершившийся факт.

Елена перестала слышать. Ее пронзила крупная дрожь, грозившая свалить с ног — парализующий страх отнял власть над телом. Берлиоз! Это его голова! Где же она была все это время? Но что за безумие — он же мертв! Если он здесь… то где ее отец? Что с ним сталось? Ледяная рука сжала горло.

— Да свершится же! Вы уходите в небытие, а я из чаши, в кою вы обращаетесь, с радостью выпью за бытие! — Воланд взметнул шпагу. Покровы головы мгновенно потемнели, съежились и осыпались лоскутами. Глаза исчезли. На блюде лежал желтоватый череп с изумрудными глазами и жемчужными зубами на золотой ножке. Крышка откинулась на шарнире. — А, милейший барон Майгель! — приветливо улыбнулся Воланд гостю, у которого глаза готовы были выкатиться из орбит. — Счастлив представить вам, — обратился он к собравшимся, — почтеннейшего барона Майгеля, служащего зрелищной комиссии по части ознакомления иностранцев со столичными диковинками.

Елена перевела взгляд на новоприбывшего, и ужас достиг апогея. В голове резко опустело, время остановилось. Все вокруг поблекло, потеряло смысл. Она опустила голову, уставившись в мраморный пол, не видя, как свершилось убийство барона. Ее не вывел из оцепенения даже приказ Воланда Маргарите испить крови из черепа. Все замерло. Казалось, сердце перестало биться. Каждый вдох обжигал легкие адским пламенем. Виски сдавила тисками нестерпимой боли, в ушах зазвучали глухие, мерные удары — то ли сердца, то ли погребального колокола. Мир расплылся в какофонию бессвязных звуков, мелькающих образов и чужих прикосновений. Елена чувствовала, как ее тело рвут на части алчные демоны, как кровь вытягивают досуха по тончайшим серебряным нитям жил. Будто сама она растекалась бесформенной лужей на холодном полу бального зала под ногами беснующейся толпы. Все потухло.

***

— Вы припозднились. Мы уже отужинали, — сухо отозвался Воланд, не отрываясь от созерцания огня в камине, когда Лиходеева, едва передвигая одеревеневшие ноги, вошла в зал. — Но для вас сохранены и первое, и второе. Как водится, первой свежести. — В его голосе скользнула едва уловимая, леденящая ирония.

— Я еще никогда не чувствовала себя столь… униженной, — ответила Елена с ледяной, безжизненной ровностью. — Мне всегда казалось, что искусство скрывать чувства — мой дар. Будто я чем-то возвышеннее других. Но вы явили мне всю глубину моей жалкости. — Голос ее был тих, как шелест пепла.

— Вы просто измучены, meine Liebe. Силы покинули вас после бала.

— Где мой отец? — спросила она внезапно, и в этом вопросе прозвучала не надежда, а лишь усталая горечь.

— Там же, где до недавних пор пребывал Мастер, — ответил Воланд, поворачивая к ней лицо, озаренное мерцанием пламени. — Не тревожьтесь. Там о нем позаботятся. С должным… вниманием.

Лена ощутила, как ком слез подкатывает к горлу. С нечеловеческим усилием она удержалась от жеста отчаяния — опрокинуть лицо в ладони. Вместо этого сделала глубокий, почти судорожный вдох и опустилась в кресло напротив, словно кость. Погружаясь в пучину мыслей, она вдруг ощутила в себе странную, пугающую метаморфозу. Что-то внутри… оборвалось. Ледяное безразличие разлилось по жилам. Отец, Мастер, Маргарита, Воланд, его свита, сам бал с его ужасом и блеском — все превратилось в безвкусную, тусклую марионеточную пьесу, лишенную смысла. Она позволила себе еще несколько мгновений тихого прощания с прошлым — с тем призраком себя, что еще дрожал где-то на дне души. Затем наложила внутренний запрет. Навсегда. Воспоминания были похоронены под спудом этого нового, мертвенного спокойствия. — И что же теперь? Куда лежит наш путь? — спросила она. Голос звучал чуждо, ровно. Она уже была не Еленой, а Ведьмой, принявшей свою участь.

— В светлое будущее, — легко парировал Мессир, наклоняясь вперед и протягивая руку, чтобы принять ее холодные пальцы в свои.

— Вы… вы меня жестоко обидели, — прошептала она, глядя куда-то мимо него, будто бубня заклинание.

— Обещаю исправиться, meine Herrin, — произнес он, и в этом обращении — «моя госпожа» — прозвучала бесконечная, опасная игра.

— Что ж… так и быть. Поверю. На сей раз. Елена блаженно закрыла глаза. Не от счастья — от окончательной капитуляции. Она впитывала чужое, обжигающее тепло его руки, пытаясь запечатлеть в остывающей памяти этот миг ложного успокоения, последнюю искру перед погружением в вечные сумерки. С той поры в Москве Елену Лиходееву более не видели. Она растворилась в иных пределах, унесенная рукой темного спутника в обещанное, неведомое «светлое будущее».