V. Горько-сладкий

      Сжатый воздух в непроветриваемом помещении давит на тело Доппио, прижимая того к полу. Или это не воздух давит, а что-то другое? Всё одно — ужасно. Босс звонит в который раз и никто не может поднять трубку: бесконечное дребезжание стало белым шумом. Кримзон отрывает от сердца последний кусок колбасы, лишь бы малюсенькая пушистая Эпитафия не голодала.       Доппио переводит свой стеклянный взгляд на мяукающего кота. Чего тебе? Хей! Не кусайся!       Отрезвительный удар хвостом по лицу. Ты можешь умереть один от голода, но котов-то нужно кормить. Парень переводит стеклянный взгляд на пушистого, всего на секунду, и снова продолжает пялиться в стену. Он уже ничего не хочет: ни кормить котов, ни кормить себя, ни поднимать трубку, ни жить. Просто нет сил. Одни мысли бродят по пошарпанным обоям, зарываясь в дырки и снова выныривая, другие шаркают по полу, как тараканы, а третьи свисают с потолка. Закрыть глаза и не думать. Закрыть глаза и не думать.       Что я сделал не так? Почему она так от меня отстранилась? Она была тем самым лучиком света, который, сквозь грязные от пыли окна, светил, разгоняя тьму и даруя надежду. Надежду, что дни перестанут быть блеклой копией себя и наполнятся смыслом, что не придется жить от поручения до поручения Босса, человека, которого ты ни разу в жизни не видел, знакомства с которым ты не помнишь, о котором ты знаешь лишь то, что его поручения нужно выполнять — в этом смысл твоей жизни. Но как бы это забавно не было: о себе ты знаешь ещё меньше. И тот рисунок на холодильнике… Донателла его могла видеть когда-то? Знать? Или это всё просто совпадение?       Ещё один удар хвостом по лицу. Подними наконец трубку и поднимись сам, тряпка! — Алло, Босс, — безэмоционально отвечает парень. — Что с тобой случилось? Как ты, божийчёрт, смеешь меня игнорировать и бросать сраную трубку?! — Всё хорошо, Босс. — Ах так? Я знаю насколько всё хорошо! — побушевав на другом конце провода ещё немного, он берет небольшую паузу и, выдохнув, продолжает говорить более спокойным тоном. — И я знал, что так и будет. Я пытался тебя уберечь. — От чего? — всё также устало отвечал Доппио. — Я пытался тебя огородить от этого, но ты не слушал. Ты пошел с этой женщиной и теперь твое сердце разбито? — Что? Откуда Вы знаете? — в монотонном голосе промелькнула дрожь. Откуда? — Я знал эту женщину, был на твоем же месте и не хотел, чтобы ты так страдал. — Это очередная манипуляция? — или очередная шутка? — Что? Доппио, нет! — Не звоните мне больше.       Доппио повесил трубку, кинув колбасу в стену, испугав всех обитателей. Сейчас он лежал полу и протирал глаза. «Я её знал, старался тебя уберечь». Уберегите меня от этого бреда!       Уберегите меня от этого бреда.       Уберегите меня.       Уберегите.       А берегла бы Дона Доппио так же, как и своих лягушечек?       Нет, дурак! Как можно о таком думать? Беги, беги от этих мыслей, беги от себя. Возьми свои вещи и сбеги. Хотя, вещей у тебя то и нет, своих. Ничего твоего нет. Ты никто в этом мире.       Погрызенные пальцы шарятся по пыльным полкам, открывают и закрывают шуфлядки, чтобы найти отголосок своего владельца. Но не могут нащупать ничего, ничего своего. От тяжелой атмосферы в комнате становится сложно дышать; воздуха давит и сжимает грудь. Измученные пальцы касаются вспотевшего свитера, проглаживая катышки.       Эхом по комнате разносится телефонный звонок, он будто снизу, будто Доппио на него сел. Сел на телефон в кармане брюк. Нехотя, он достает его и сбрасывает звонок. Теперь в его руке часть паззла, которой так не хватало — фото прекрасной девушки, Донателлы. Он действительно её знал? Или просто забыл?

***

      Звонок в знакомую дверь. Звонок в дверь. Ещё один. Может быть она не дома? Нет-нет, за дверью слышны шаги — она дома.       Звук поворота ключа, ещё одного. Дверь приоткрывается и из дверного проема выходит каштановая голова: — И не нужно так долбить в звонок, я всё слышу, спасибо.       В голубых глазах девушки, как в воде, отражается неуверенный парень в зажатой позе, который неловко держит перед собой руку, которой только что атаковал звонок. И как по воде быстро проходят волны, девушка пытается закрыть дверь. — Дона, послушай, пожалуйста! — ботинок из змеиной кожи встает между дверью и аркой. — Нет, мне нечего от тебя слушать. Уходи! — дверью она ударяет по этому же ботинку. — Триш где-то в прихожей? — Не-ет, она наверху. Тебе бы тоже наверх. Вниз. Где ты там живешь, — удар по ноге. — А-ай, Дона. Я понял, я всё понял, — наконец он убирает ногу и дверь закрывается. — Я тебя как-то обидел и теперь ты о-обижаешься и избегаешь меня. Мне жаль. — Обижаюсь? Нет… Ты неправильно… — она приоткрывает дверь. — Я не обижаюсь на тебя. Это не ты меня обидел, а я тебя. Прости, я просто. Это всё такое недоразумение. — Да уж, недоразумение, — он через боль улыбается и делает шаг назад, сминая фотографию у себя за спиной. — Просто дело в том, что, — Донателла, выдохнув, наконец выходит из дома и облокачивается на дверь. Её глаза смотрят в пол, даже как-то до сих пор стыдно признаться. — Ты, может быть, видел рисунок Триш… Ты очень похож на её отца, мою первую любовь, — губы подрагивают, руки как колючие лианы обвивают и впиваются в тело. — Когда мы впервые встретились, я чувствовала себя погано. Да я и сейчас чувствую себя погано, просто ужасно, но не могу этому отдаться из-за… дочки. И когда мне плохо, я иду на тот пруд с лягушками ощутить тепло ностальгии и воспоминаний, ведь именно там я впервые встретила его. Ну, в другом городе правда, и не пруд. Но лягушки до сих пор напоминают о нём. И на этом пруду я увидела… тебя и… подумала, что это судьба, показалось, что мне снова пятнадцать. Но мне больше не пятнадцать. У меня есть дочь, которую я должна растить. А у неё умерший в пожаре отец.       Её голос дрожал так, будто она сейчас заплачет, поэтому повисла тишина. На свежем воздухе будто снова нечем дышать. О, вот как? Он делает шаг назад: ей нужно пространство. И на полшага вперёд: может, ей нужен он. — Это мне жаль за то, что втянула тебя во всё это. Я ужасная эгоистка. Мне жаль. Теперь уйди, пожалуйста, — горячую щёку охлаждает слеза. — А может не ты втянула во всё это? А кто-то другой? — Ага… Триш… Нет! Я люблю свою дочь! — Я не это имел в виду, — он перебивает её и словами и жестом, держа в руке фотографию. Её фотографию. — Может он не умер, а потерял память… — он пытается как-то улыбаться, но уголки рта предательски каждый раз опускаются вниз. — Что? Что это? — испуганная, она аккуратно берет фотографию, на которой она же. Пятнадцатилетняя Донателла. — Откуда это у тебя? Это была фотография Солидо! Кто ты, черт, такой?! — Кто? Солидо?.. Дона, я бы тоже хотел знать, кто я такой. Но я ничего о себе не знаю. Сейчас я живу в потёртом домишке на окраине, учусь в университете, есть два кота. Тц, в целом, это всё, что я о себе знаю. Иногда я ощущаю себя неполноценной личностью, — он отворачивает от неё взгляд. Возможно, он сказал сейчас слишком много. — Солидо? Не может быть, — прикрывая рот, она тянется к парню. Она хочет видеть его лицо. Хочет верить, что сейчас это всё правда. — Был им, Донателла Уна из Сардинии, — но неё сейчас смотрел абсолютно другой человек, не Доппио. — Откуда ты знаешь? Я не говорила откуда я приехала. Это не смешно, если что. Это страшно. — Я то, что осталось от Солидо. — Доппио? — Не он. Донателла, мне жаль, что из-за событий на Сардинии тебе пришлось переехать и воспитывать дочь одной. Но я не мог оставаться с тобой, это слишком опасно. То чем я занимаюсь сейчас. Я не хочу тебя в это втягивать. Но Доппио, — резко он хватает девушку за руки и заставляет смотреть в свои потрескавшуюся от гнева зеленую радужку. — Но Доппио не хотел. Он хотел быть чем-то больше, чем прикрытием, маской. Хотел чего-то своего. — Отпусти меня… — Он хотел делать то, что ему хочется делать — беззаботно проводить время с моей бывшей. Делать то, что ему нравится. Ощущать себя живым человеком, личностью. — Так, мне сейчас действительно страшно… — Хотел быть с тобой, знать правду, копать под меня. Принимать эту любовь, что он чувствует к тебе, за свою. Я до сих пор люблю тебя Дона, Доппио это чувствует. Но я не могу быть с тобой. — Я ничего не понимаю. Ты не Доппио? — Нет, Донателла. Прости меня, что ранил тебя снова, — с этими словами, он отпускает её покрасневшие руки, на них ещё некоторое время останутся следы. — Я ничего не понимаю. Ты… Ты. Ты любишь меня? — Я не могу любить тебя. Давай как ты предлагала. Я больше не вижусь с тобой, ты больше не видишься со мной. Солидо мертв. Он делает вид, что ты для него тоже.       И вот он развернулся и ушел, так и не узнав, что Донателла до сих пор ничего не поняла, смотря на свои руки покрасневшие до горько-сладкого цвета.