Запечатленное.

Запечатленное.

Через месяц после выписки они оба жили полноценной жизнью. Нельзя сказать, что все было забыто. Всё помнилось, да и как тяжело… Но Тино сама у него просила и рассказывала, как бы не хотела, чтобы их семейное счастье базировалось на горе и утратах. — В конце концов, будут же у нас ещё дети… — говорила ему, сидя на солнечной веранде. Пыталась ли она забыться? Сама себя убеждала, что это горе можно пережить. Что можно начать жить заново. Это то, о чем они больше никогда не вспомнят, то, о чем никому не расскажут. И оставят это где-то глубоко в сознании. И только у неё останется шрам, напоминающий об этом. И только у него останутся медицинские выписки, которые он будет держать в ящике с документами. Как бы она не просила, как бы она не страдала, он не хотел забывать. Этот ребёнок для него всегда будет жив. Клим и представлял его, какой он, как он выглядит, как растёт, как идёт в школу, как приносит первую двойку и приводит свою первую девушку. Как он счастливо держит своего ребёнка на руках… Клим посмотрит на врачебную выписку, вздохнет, положит её в ящик, закроет лицо ладонями и горько заплачет. И Тино об этом не знала. И Клим не знал, как она ходила на детское кладбище каждый вечер. Как рассматривала могилы других детей. Этот умер от оспы. Эта девочка умерла ещё в утробе матери. Малышку достали из пожара, но не успели спасти. Эти близнецы утонули. И Тино снова переживала этот момент, снова становилась той женщиной, которая потеряла своего ребёнка. И понимала теперь она этих матерей. — Знаешь, я так не хочу, чтобы ты страдала, что, может, даже и не рожать… — он задумался и сжал кулаки, вновь окунаясь в те страшные дни. — Вдруг для тебя это горько? А для меня рожать не нужно, ты сама должна этого хотеть. — спокойно сказал Ворошилов, перелистывая документы, которые накануне принёс из наркомата. — У нас будут дети. Тем более, что потеряли мы его не из-за моего здоровья, а из-за… Клим сверкнул глазами. — Тинано, ты же понимаешь, что я с тобой не просто потому что мне легко и весело?.. — это старое воспоминание возникло у него в голове моментально. Они шли вдоль старой дачи, где жили Сталины. Тино в каком-то белом платье до колена, милых туфельках и со цветами в руках. Рядом Клим. Его глаза ещё не излучали трагедию, виски не поседели, а руки до сих пор помнили слесарское прошлое, маузер, рассекающий ребра белогвардейцев и нежную сирень, которую он рвал каждое утро для нее. Тина посмотрела на него снизу и покраснела. — Я семью с тобой хочу строить… — вдруг тихо сказал Ворошилов. — Детей от тебя хочу… Он остановил её, положил ладони на её тонкую талию и заглянул в глаза. — Тинано Иосифовна Ворошилова… — он улыбнулся от этой фантазии, — звучит же? Они оба засмеялись и продолжили идти по тропинке, освещенной луной. Он вернулся в настоящее, ещё согретый таким старым, но сладким прошлым. Такими яркими мечтами и желаниями. Такой беззаботностью… Климент нахмурился, не любил он вспоминать это трагическое обстоятельство. И ей не давал вдаваться в краски того вечера. Запыхтел, но сразу успокоился. Нежно посмотрел на неё через призму прошлых мгновений, снова увидел в ней эту девочку, которая так всегда ждала его, так нежно любила, искренне, отчаянно. — А ты совсем не изменилась… — вдруг засмеялся он. Тино подняла брови в непонятках, но ей полегчало. Улыбнулась, обвила руки вокруг его талии и забылась в нежности. Они и ездили куда-то теперь более. Съездили к его родственникам, наконец-то Клим познакомил их со своей женой. Он объездил все места, которые хоть как-то влияли на него. И старую будку около путей, где он родился, и школу, где он обретал знания, заводы. Даже тюрьмы. Дома друзей, где его часто прикрывали от «людей в форме», как их сейчас называют. Даже показал место у реки, где ему, переодетому в женщину, пришлось прятаться от стражей порядка. Жуткое время. Она много плакала, а он смеялся. Жалко ей было Клима. А ему что? Все уже пройдено. — Ну все! Я больше тебе вообще ничего рассказывать не буду, раз ты плачешь! — пригрозил Ворошилов, когда спускался с крутого пригорка. Он туда залез, чтобы посмотреть на окрестные села, близлежащие с его домом. — Так грустно… Тебе так тяжело было! Ты бы мог равнодушно слушать, если бы я тебе рассказывала, как месяцами шла по пыльным дорогам в поисках работы? — захныкала она. — Голодный, холодный, без денег… без поддержки… Климу и самому иногда становилось жалко себя. Не мог он без напряжения вспоминать, как спал ночами у каких-то тополей, зимой — дай бог, в сараях, когда попал в чёрный список Луганска. Он нежно смотрел на неё, обнимал и они продолжали двигаться по знакомым ему улочкам деревень. Она сменила институт. Теперь будет изучать искусствоведение, как и хотела. И он хотел учиться, поступить в военную академию. Только время не позволяло, или кто-то не позволял. В общем, так и сидел на «домашнем обучении», читая книги, которые доставал из институтов. Проходил программу нескольких курсов самостоятельно. Советовался в учёными товарищами, одновременно продолжая вести хозяйство в своей стране. Вот и сидели на кухне: она — со своими учебниками, он — со своими. — Ты же знаешь, что я не военный… — нервно теребя гимнастерку, говорил он. — Мне и не нужен военный… — говорил Сталин, закуривая трубку. — Мне нужен хозяйственник, организаторский гений, который сделает армию из говна и палок! Которым ты и являешься! Я не прошу тебя шарашить маузером на поле боя. Мне нужен военный нарком, которого и Миру будет не стыдно показать. И вывезти куда-то. Который бы и поговорить смог, и пошутить, и выпить, и страху на министров нагнать и для людей примером быть. Мне нужен первый красный офицер! Мне нужна икона для нового государства. Мне нужен человек, на которого будут молиться граждане. Кем будут гордиться солдаты. А на войну найдем, кого отравить. — махнул вождь рукой. — Так что… отставить нюни. Клим продолжил ездить по частям. Иногда брал жену, когда у неё было не так много работы. Вот и ездили вдвоём. Ворошилов постоянно читал, строчил письма, печатал отчёты. Следил за выполнением поручений. В перерывах, наслаждаясь, перелистывал литературные поэмы. Выходил из вагона, тяжело вздыхал и направлялся к солдатам. И так постоянно. Собирались с друзьями по вечерам. Собирались огромные компании, шумные. Кто-то играл на гармошке, кто-то пел. Женщины смеялись над плоскими шутками солдатиков. Сидели Молотов, Сталин, Микоян, Тухачевский, Буденный, Киров, в общем, все самые близкие, и с женами. Может быть близкие и не самим Ворошиловым, но остальным политбюрошникам — естественно, нужно было всех уважить. Сидели долго. Обсуждали что-то. Ругались изредка, вспоминали прошлое. Тинано сидела около Клима. Чаще молчала, слушала его, остальных. Ловила взгляды мужчин, которые были на застольях. В общем, сидела тише воды, ниже травы. С годами она стала буквально проводить их вечера, что-то рассказывала, толкала тосты, развлекала всех, готовила для всех, танцевала с остальными жёнами. Ночью они сидели в их спальне. — Ты когда-то замечал, что из-за разницы в возрасте… — Сильно отличаемся? — вдруг перебил он. — Да… - удивлённо протянула она. — Я замечаю, что мы думаем о разных вещах, изъясняемся иначе, действуем разными способами, мы из разных эпох, но разве это плохо? Тебя это напрягает? — спросил он, снимая с себя часы перед сном. — Нет, между нами — нет. Но мне тяжело общаться с остальными, с женщинами. Я каждый вечер слушаю, как они обсуждают фарш, который недавно купили, чем кормить годовалых детей и где взять кальсоны потолще. Клим заливисто засмеялся: — Тяжело тебе… Но это ещё не самое страшное. Меня мужики спрашивают, как мы вообще уживаемся вместе, и начал ли тебя одолевать мой старческий маразм. - он улыбнулся и сел рядом с ней. — Жены наркомов мягко пытаются у меня спросить, из-за денег ли я с тобой. — О-хо-хо! А у меня спрашивают, сколько приходится таблеток пить, чтобы удовлетворить тебя! И целую ночь они добавляли все более и более щепетильные вопросы от своего окружения. Смеялись, язвили, на следующий вечер тонко стебали своих гостей на эту тему. — Дорогая, ты можешь меня с ложечки покормить, а то от старости руки трясутся. — вдруг посреди вечера продекламировал Ворошилов, изображая голос глубокого пенсионера. — Хорошо, котик мой, только прежде нужно выпить таблетки от сердца. - ласково пролепетала Тино, изображая женщину лёгкого поведения. Ближайшие полтора часа происходил театр двух актёров, который продолжался гомерическим хохотом гостей. Кто-то ржал, кто-то стыдливо сидел в стороне, а кто-то не терял зря времени. Клим изредка замечал, как Тухачевский бросает взгляды на Тино. Терпел, пока тот не начал заводить с ней разговоры. Испепелял их взглядом, когда видел вместе. — Он моё имя клеймит, теперь ещё мою жену решил увести, мерзавец! Тинано сидела молча в его кабинете, водила пальчиком по кожаному дивану. — Я тебя предупреждаю! — пригрозил он ей пальцем. — Увижу тебя с ним, его застрелю, тебя из дома выпускать не буду! Будешь супы варить, обстирывать меня и детей рожать! — он срывался на крик. Хорошо, что Тино знала, как надо реагировать, что нужно переждать этот ураган и потом уже говорить и объясняться. - Он всего лишь беседует со мной... - Знаю я его. Сначала захочет на работе подсесть, а потом дома... - он лежал, запрокинув голову, пока Тина массировала ему виски. Девушка молчала, улыбалась, сдерживала смех, пока Климент возмущался по этому поводу. Расходились тяжело. Ворошилов ещё развлекал гостей, когда Тино иной раз уже спала в их комнате. До утра мужчины могли сидеть и выпивать, пока жены не уводили их домой. — Так все, расходимся! Долго сидеть будем?! — злилась чья-то жена и забирала с собой престыженного мужа. — Клим ты останешься ещё? — тактично спрашивала Тинано. - все мужчины удивлённо оглядывали её. Климу откровенно завидовали, как ему «не пилила мозг его сожительница». Сам гордился ей, тешило его самолюбие поведение жены. Примечал это, был благодарен, знал, что Тино чётко чувствует, как надо вести себя с ним, и сам соответствовал. Целовал ей ручки перед женщинами, делал комплименты, дарил дорогие подарки, смиренно сидел с ней в магазинах платья, чтобы она щеголяла в обновках перед коллегами. Наркомовские жены говорили: — Вот! Видишь, как любящие люди общаются друг с другом. А ты хоть раз комплимент мне сделал? Клим и Тино хитро переглядывались. Нравилось им злить и провоцировать их окружение. Когда Клим задерживался, то приходил, в темноте, шёл на носочках, аккуратно ложился рядом, укутывался, подминал жену под себя и сладко засыпал рядом с ней. От нервов, правда, начал храпеть. Было решено разойтись по разным комнатам. Спали так примерно месяц. Он сначала приходил в её комнату, тискал её, напрашивался на поцелуи, щекотал, закатывал в одеяло, переворачивал, дёргал. Тино капризничала: — Ты меня обижаешь! Клим смеялся, запыхавшись, возвращался в свою комнату, выключал свет, ложился и мучился. Спали отвратительно. Что он, что она. Просыпалась раздраженные, срывались друг на друга, уходили по своим делам, возвращались и все повторялось. В одну ночь Климент вышел на кухню, чтобы налить стакан воды, когда уже битый час не мог заснуть, увидел её, которая перелистывала альбомы с их фотографиями. На его немой вопрос Тино ответила: — Заснуть не могу… - обиженно, будто бы он ей мешал. После этого они снова сошлись в одну комнату. Более Ворошилов никогда не храпел. Этот урок он усвоил навсегда. — Давай хоть заснимем что-то. — начал Буденный. Он притащил кинокамеру. Редкая штуковина для этого времени. Даже не редкая, а криминально редкая. — Где ты её вообще взял? — разводил руками Ворошилов, осыпая друга руганью. — Ай! — Семён отмахнулся. — Будешь потом показывать своим детям. — сказал он и направил камеру на Клима. — Да, чтобы они потом поняли, какой их отец долбоеб! — засмеялся Клим. Кадры невероятные. Восхищали их детей. Ещё совсем молодые родители. Жизнерадостный отец, который не стесняясь в выражениях разносил всех, кого только видел. Обаятелен, нахал, с хитрым взглядом и заразительной улыбкой. Мама, которая ещё со скромностью смотрела на своего мужа, а взгляд её менялся с каждой новой записью. От наивного до зрелого и много чего пережившего. Останется и потом куча записей. Где они с детьми. Где Клим пытается заставить поесть Рому, разыгрывая целый спектакль, где учит стрелять из лука, пугает его всякими немыслимыми байками. Где держит на руках ещё совсем маленького Диму в период войны. С Димой записей вообще мало, все-таки вся страна рвала нацистов, какие там записи. Но Ворошиловы наверстывали в послевоенные годы. И совсем свежие записи, где он впервые видит свою новорожденную дочь, смахивая слезы с щёк. Тино стала появляться все реже, чаще за кадром, изредка мелькала в стороне от детей и мужа, чаще слышался только её голос. — Вот, значит, как это… по культурнее… епо мать… — начал Ворошилов. — Даже не знаю, что и рассказать приличное, чтобы дети посмотрели, сказали: " Вот, а наш папка-то ого-го был.» А пока выходит так, что их папка «ни бэ ни мэ ни ку-ка-ре-ку». Откроешь следующие записи, там родители танцуют новый вальс, достаточно модный для того времени. О чем-то шепчутся, смеются, счастливые!.. Клим крепко держит её за талию, подмигивает, закружит её, прижмет к себе, и видно, как он блаженно выдыхает, как его грудь опускается, когда прильнет щекой к её макушке. Тут записи, как Ворошилов делает пародии на своих коллег. — Т-т-то-товарищ Ст-т-та-лин… — поправляя пенсне говорил он. — Т-т-т-то… Ворошилов огульно о-охаивает ваши д-д-действия. Нужно пр-предпринять меры… — ВАЙМЕ, ДАРАГОЙ, ВЫПЬЕМ ИЗ ЭТАГО РОГА ИЗАБИЛИЯ ЗА НАШЕ ЗДОРОВЬЕ, ЗА НАШУ РАААДНУЮ ГРУЗИЮ! — вскинув указательный палец наверх, проорал Клим. — Я этого Ворошилова! — с лицом дикого возмущения и высокомерия процедил он, — в порошок сотру. Тупой кавалерист! Почему он?! А НЕ Я?! На этих кадрах Буденный тайно заснял, как молодые нежно болтают на веранде. Как Тино нежно гладит ладони Ворошилова. Как тот застенчиво убирает локоны с её лица. — Прелесть! — сказал на заднем фоне Буденный и выключил камеру. Буденный снял и то, как их жены в пьяном угаре поют «танго Магнолия». В бананово-лимонном Сингапуре, в бури Когда поет и плачет океан И гонит в ослепительной лазури Птиц дальний караван Они театрально закидывали головы, махали руками, описывая немые чувства. Играючись, представлялись парой из танго. В бананово-лимонном Сингапуре, в бури Когда у Вас на сердце тишина Вы, брови темно-синие нахмурив Тоскуете одна Жена Буденного обиженно сжалась и отвернулась от своей партнерши. И, нежно вспоминая Иное небо мая Слова мои, и ласки, и меня Вы плачете, Иветта Что наша песня спета А сердце не согрето без любви огня Тино настойчиво хватала её за руки, прижав к себе, повела в истерическом и нелепом танго. И, сладко замирая от криков попугая Как дикая магнолия в цвету Вы плачете, Иветта Что песня недопета Что это лето где-то Унеслось в мечту! Мужчины неистово хохотали, пока женщины разыгрывали сцену. В конечном итоге, Тинано замахала руками: — Все! Концерт закончен! Какой кошмар! Это очень плохо выглядело? — тараторила она, выходя из кадра. С каждым годом все менее можно было найти сохранённых записей, если они вообще были. В глазах томилась усталость. Тинано взрослела, Клим старел. Неумолимо шло время. Всё меньше было посиделок с друзьями. Все больше семейных праздников было записано. И какая-то странная грусть пронизывала эти записи. Жестокая, холодная. И близилась неумолимость смерти. Роман сидел перебирал старые касеты, выбирал, что можно отправить для передачи. У самого щемило в груди. Он остался один. И только воспоминания возвращали его во время, когда летом собиралась вся большая семья, все родные, все приёмные, все самые важные. Смотрел на родителей. На маму. Нежную, мудрую, любящую. На отца, на которого так похож. — Кого теперь я соберу?..