Дьявольщина в лице.

Дьявольщина в лице.

Они сидели на кухне. Такая маленькая, но такая просторная. Воздух вроде тёплый, но как-то странно обдавало холодом. Солнце то заходило, то снова выглядывало. А пластинка как-то странно заедала. И все этим утром было как-то странно для него. То вдруг слишком тихо, то вдруг с разных комнат звучал грохот. Вдруг все вокруг казалось таким родным, то он чувствовал себя ущемленным в этой квартире. И все не укладывалось в голове, виски болели, на душе тяжесть, но при этом появлялось ощущение полного спокойствия. Несколько секунд Клим смотрел в одну точку, пытаясь разобраться в своих ощущениях, чувствах и переживаниях. То он тяжело вздыхал, то смотрел глазами влюблённого в свою жизнь. Заглядывал в окно, рассматривал дворы, где скакали наркомовские дети, а няньки трепетно следили за ними. Вдруг и у него что-то защемило в груди, как защемило у одинокой матери, стоящей за оградой. И одинокой не потому, что она воспитывала ребёнка одна, а потому что у неё уже никого не осталось. Клим грустно посмотрел на неё, отхлебнул холодного чая, который упорно размешивал уже несколько минут маленькой ложечкой и принялся читать очередную книгу, которую ещё только недавно достал в какой-то провинциальной библиотеке. — Это меня Бог наказал… — вдруг сказала Тино, которая уже несколько минут стояла за его спиной. Ворошилов поднял брови. Аккуратно со звоном положил чайную ложку на маленькую тарелку, где лежал кусочек лимона. Несколько секунд в тяжелейшеи молчании он водил пальцем незамысловатые узоры по гладкой поверхности стола. Он вспомнил в этот момент все. И как сам верил Богу… в Бога. И как впервые испытал минуты разочарования, читая книги по эволюции. И как лицезрел пьяного, матерящегося, сытого, жирного, гадкого священника во время молитв. И как бежал к своему первому учителю, обвинял его, что тот скрыл правду. Вспомнил он и болезни, которые Бог не излечил. И старенькую маму, или матушку, как он её называл, которая ночами молилась, чтобы с её сыном все было хорошо. И все оказывалось напрасно. Он снял пенсне с пероносицы, безысходно глянул в окно и несколько секунд разглядывал отражение своей жены в стекле. — К чему это ты? — ласково промурлыкал Клим и нежно улыбнулся, пытаясь сгладить это напряжение. — Меня Бог наказал, потому что я к дьяволу обратилась… и забрал ребёнка… хотя нет… не наказал… — она не могла так говорить, ведь Господь никогда не наказывает. Она не рыдала, не злилась. Было какое-то отчаяние в её словах. Трагедия в лице ребёнка, который отвернулся от своих родителей и понял это через много лет. Эмоции старого забытого друга, который вспоминает тяжёлое расставание. Или боль перед несостоявшимся будущим. Климент закрыл глаза. Тинано закрыла глаза. Он знал, что она верила во все, во что он не верит. И только сильная любовь, которую он так боялся в определении, заставляла его принимать все, что раньше бы ни в ком не принял. Только нежное чувство заставляло его так трепетно и жадно вникать в её жизнь. — Во всех нас Дьявол… — спокойно сказал он, потирая переносицу. Тинано подняла брови. Чистое непонимание посетило её мысли. И наслаждение от того, что её мужчина, такой… другой… И полностью её принимает. Без смущения, стыда или язвительности. И у неё мурашки шли от этого осознания. — Если бы я не обратилась к нему, то все было бы иначе. Я вымолю… я на другой путь встану. — как бы оправдываясь, сказала она. Говорила быстро-быстро, так взволнованно, так печально и с надрывом. Ворошилов встал из-за стола, достал из кармана брюк сигареты и закурил. Несколько секунд ходил вдоль комнаты, пытаясь найти адекватные слова поддержки, только к такому он не был готов. Он был способен поддержать любого человека своим жизнелюбием и оптимизмом. Только оптимизмом тут и не пахло. У самого нервы были на пределе: старые раны так и не отпустили его, так он и просыпался — с обидой со вкусом горечи. Болью, страданием и слабостью перед ритмами жизни. Выдохнул клубок дыма, прикрывая глаза, сказал: — Ни что в нашей жизни не зависит полностью от высших сил… — он запнулся, — Если ты в это веришь… — он закатил глаза и снова сел за стол, боясь видеть её выражение лица. Уткнулся носом в книгу и начала водить взглядом по жёлтым страницам. Он пытался не показывать своего недовольства. Клим не любил, когда любое событие связывают с законами вселенной, грехами и их последствиями. Если что-то в его жизни и случалось, то это итог его действий или действий других людей. — Но… — вдруг начала Тинано. — Что ты такого могла сделать, чтобы тебя наказывали? — встрепенулся он, тряхнув головой, что его густая чёлка рассыпалась из аккуратной укладки на лоб. — Ну как… Ворожила… Иначе волю могла ломать: люди спивались, беднели, умирали… Климент не нашёл подходящих слов. Да никто бы в этой ситуации их не нашёл. Он просто сидел с открытым ртом, глаза тупо смотрели в одну точку и от изумления он остолбенел. — Почему ты выбрала это? Не от хорошей жизни же волю ломают, на кладбища ходят, заговоры читают… или что там у вас? — он театрально отмахнулся, как только пришёл в себя. Хоть он и не верил во всю эту чушь, но каждый раз, когда она говорила о подобных вещах, он не мог спокойно на это реагировать: такая милая, нежная и чуткая, да с такими замашками унижения других людей. Что-то в голове у него не складывалось. Только вопросов он лишних задавать не любил. — Не от хорошей… Меня обижали очень в детстве. Сначала все с семьи началось: бабушка за волосы таскала. Няньки пороли, когда я их не слушала. Потом в семинарии — дети. Девочки задирали, били меня, учебники мои выкидывали, обеды забирали. Мальчики… — она тяжело вздохнула, замигала глазами, высушивая подступающие слезы, пока Клим внимательно на неё смотрел, — Однажды молодой парень, когда я была совсем юная… он… — с каждым словом ей становилось все тяжелее и тяжелее и говорить она не могла, по её взгляду все читалось сразу, — В общем, бабушка делала все, чтобы об этом никто не узнал, иначе я её опозорю и всю семью. В итоге, оказалась виновата я… Как-то не так себя вела, не так одевалась… Клим потушил сигарету. С какой злостью на весь мир он слушал её рассказы. И не понимал, «как она могла верить в законы вселенной, или как там, если вселенная обходилась с ней именно так». Как к животному, как мельчайшей единице, как подопытному, которого не жалко. Зачем жизнь её так испытывала? — И так как злобы во мне осталось очень много с того момента, я очень рано обратилась к Дьяволу. Потому что я не могла ничего сделать моим обидчикам, ни физически, не морально. А Дьявол мог. И делал это очень быстро. Сначала ничего, хотя мне обещали, что я сгнию на этом пути, а дальше… ты сам помнишь, какой истеричкой я была… Клим молчал. Звенящая тишина. Убивающая, сжимающая в тисках и пожирающая все изнутри. — Вот по этому и испытывала. — Тино сладко улыбнулась, будто прочитав его мысли. — Выдержу ли я, либо начну гадить. В глазах её играли огоньки, сам Дьявол, казалось, смотрел через них. Ворошилов видел это не часто, но сразу понимал, что это то, куда он лезть не должен. — Я вымолю у него нашего ребёнка… — успокоившись, прошептала она. Ворошилов приподнялся, коснулся её руки, взял, крепко сжимая её пальцы, и прижал к своей груди. — Так что же, похоть — грех? — он лукаво улыбнулся, приближаясь к ней все ближе и ближе. — От Дьявола? Или секс с желанием размножаться — это благое дело? — А как же то, что ты любишь? Что мы любим. — прошептал он ей, целуя мочку уха. — В любви я атеистка. Она не успела сказать что-либо ещё, как оказалась на столе с раздвинутыми ногами. Дьявол все-таки в ней останется до конца жизни, что касалось интимных утех. Тино выстанывала его имя, пока Клим жадно ласкал её киску. Та хватала его за макушку и все сильнее прижимала к себе. Климент пьяно поднимал на неё глаза и улыбался, видя, как она изгибается от удовольствия. Сжимал её грудь, ласкал пальцами соски, проводил ладонями по коленям и с грязными фразами побуждал, чтобы тот самый дьяволенок вышел и обнажился перед ним полностью. Дьяволенок не любил долго засиживаться. Когда Ворошилов перенёс её в спальню, то его ждало то, чего он ещё никогда не испытывал. Как она его грязно дразнила своим телом, пока тот неподвижно сидел на кровати, как она провоцировала его, проходила мимо, и его ладонями проводила по всем самым сладким местам своего тела. И тут-то их демоны сошлись. Климент схватил её за талию, посадил сверху, засунув горячий от возбуждения член, и начал насаживать ее, выбивая похотливые стоны. Сам сжимал зубы и шипел, когда она напрягала мышцы. Сам жадно целовал её соски, сжимая крепкими руками её ягодицы. Сам яростно выкручивал её руки, когда был готов кончить. Комната наполнилась вздохами, шлепками, мольбами и страстными словами, полными вожделения. Ворошилов ненасытно насаживал её на себя, одновременно двигая бёдрами, углубляя проникновение. — Этот грех отмаливать тебе придётся больше всего. Они лежали на кровати. Клим нежно гладил её шею, пока она пыталась отдышаться, и улыбался глядя на то, как она безмятежно моргала глазами. — Отмолишь этот, сразу придётся просить о милости после другого. — он хитро прищурился. И в самом деле, после первой неудачной беременности, переходя на светлый путь, Тино стала совершенно другой. Слышал ли её Бог — черт знает. Слышала ли она Бога — несомненно. Стала набожной, с утра, ночью, перед едой читала молитвы. Спрашивала советы у Бога, не боялась новых испытаний от него. И Климент видел эти изменения. Иногда ему даже казалось, что существует что-то божественное, сверхъестественное. Но каждый раз отмахивался с фразой: «Эффект самовнушения и на ноги людей ставил». Истерия у неё прекратилась. Климу уже не приходилось часами читать ей лекции о том, что он её любит, переживает и принимает её такой. Теперь она стала себя принимать. Свои особенности, свой характер, тело, внешность и в общем жизнь. И наконец-то Ворошилов стал ощущать, что в его семье тыл не только обеспечивает он, но и она. И он теперь стал спокойнее. Больше он не живёт на пороховой бочке. Уверенность в завтрашнем дне теперь более, чем железная. И любовь с каждым годом крепла, они её выстрадали.