Года.

Года.

— Знаешь, чего я хочу? Нано обернулась на него. У Клима ярко блестели глаза. Либо он был пьян, потому что его движения были развязанные, а губы застыли в какой-то странной улыбке, либо он плакал, потому что руки нервно сжимали шов на штанах, а уголки губ подергивались. — Чтобы у нас было много детей, а когда я буду совсем старый, то наша дача ломилась от количества людей: дети, внуки, может быть, и правнуки. Скорее, он был счастлив. Он ясно представлял, как они с Тино ждали всех гостей, пока та накрывала на стол, а он сидел с младшей дочерью, перебирая её куклы. С каждой минутой дом наполнялся новыми людьми. Новыми, но такими знакомыми, такими родными. Рома возмужал, даже пополнел, да и форма ему очень идёт, держит на руках свою дочь. Дима только недавно закончил морское училище, а уже преуспел в своей карьере, сидит кидая в Володю маленькие подушки. Володя вообще очень забавный парень, вместе с Климом-младшим они составляли удивительный тандем. Клим породнил семью с Жуковым. И все как-то складывалось приятно в их семье. Клим восторженно смотрел в какую-то далёкую точку в окне. — Даже к старости не стыдно приблизиться ради такого. — Ты хочешь ещё детей? Для Ворошилова это было внезапным вопросом. После всех проблем, которые у них были, связанные с родами, он даже и не думал, что Тино захочет ещё детей. Не надеялся, не ждал. Клим приподнял голову, поглаживая кадык указательным пальцем, и задумался. Он не хотел врать, при этом, принуждать своим желанием Тино, которая ради него все сделает, даже если самой будет тяжело — тем более. Ворошилов притянул Тино и аккуратно посадил к себе на колени, мягко сжимая плотные ляжки. — Кли-и-им! — Юная Тинуша стояла около зеркала. — Мне кажется, что я потолстела. Тинано всегда была очень худой, даже болезненно худой, можно сказать. И, конечно, все равно боялась, как и многие девушки, что чуть набрала в весе. А Клим был из таких мест и окружения, где раньше считалось, что, чем женщина полнее, тем лучше. И любил он плотных. Таких крепких, пышногрудых казачек, с крепкими плечами, мягкими руками, мясистыми ляжками. Но Тино была совершенно другая. Ему не нравилась болезненная худоба, точнее, он переживал. Но ничего не говорил. Зачем? Ворошилов аккуратно подходил к ней, обнимал покрепче и просто говорил, как любит её. Этого всегда хватало. У него был щенячий восторг, когда у неё появились ляжки, он утыкался в них носом, целовал, тискал, покусывал и удовлетворённо ложился рядом, засыпая, сопя так, будто бы он мурлыкал. Клим то сжимал, то расжимал её бедра. — Хочу… Он боялся задать ей этот же вопрос. Не хотел расстраиваться. Клим всегда хотел большую семью. Комплексовал, когда у всех друзей семьи, а он по ссылкам, тюрьмам. В первом браке тоже не вышло. А когда появилась надежда, то он более всего боялся её разрушить. Хотя кроме него это никто не собирался делать. — А ты? — просипел он, еле выдавив фразу. — Хочу. Ворошилов засиял. — Знаешь, я вот недавно подумала, посмотрела на тебя и поняла, что хочу от тебя много детей. Это был самый неожиданный комплимент для Клима. Неожиданный и такой, от которого тепло по телу пошло. А Тино открыла для себя эту мысль внезапно. Раньше она просто сгорала от того, как хотела его, как он её привлекал, как он её возбуждал. И стоило только однажды посмотреть на него, вспомнить, сколько они пережили, как она его любит, как он её, что у них есть уже один замечательный малыш, то сразу пришло это неожиданное для неё осознание, для человека, который вообще не хотел детей. — Только я переживаю из-за Ромы. — Тино заглянула в его глаза. — Его очень ранило, что мы с тобой разошлись. Его не просто ранило, его это убило. Каждое неловкое молчание родителей воспринималось для него как трагедия, у него бегали глаза, он мельтешил между родителями, чтобы понять, ссорятся они или нет. И если они думали, что с возрастом это пройдёт, то нет, это не прошло. Будучи взрослым мужчиной, он все равно нервничал, когда папа в порыве злости мог что-то сказать или сделать. Он шёл к отцу, вёл его обратно к матери, закрывал их в комнате и говорил: — Теперь миритесь. Будете молчать, будете сидеть тут. Клим долго молчал, гладя её талию. — Может, со временем у него это пройдёт… — Может… — Плохо мы, конечно, с ним, не подумали. Думали только о себе. Наш ребёнок оказался умнее, чем мы с тобой. Я даже представить боюсь, что он чувствовал. Тинано обмякла на нем, крепко прижавшись к его груди, ощущая тепло и заботу. — Я, когда был юный совсем, ходил к своему первому учителю домой, он мне книги давал… Тинано слушала, затаив дыхание. Спустя только десять лет он начал разговаривать про свою жизнь. Раньше он либо слушал, либо давал какие-то советы, либо говорил о каких-то недавних политических событиях. Но никогда про свою юность. Она не спрашивала, потому что не хотела лишний раз давить на него, ведь точно знала — если он молчит, значит, это ему очень сложно. Она никогда не перебивала, даже старалась не дышать, ни хлопать глазами, чтобы не спугнуть его. — А он был семейный человек. Да он вообще был человек очень хороший. У него жена была, дети, они его просто обожали. Сам очень образованный. Я хотел быть таким же. Равнялся на него. Правда, когда он узнал, что я большевик… Мы перестали общаться с ним. Даже не знаю, где он сейчас, жив ли. Это вообще так страшно… Терять людей, которых когда-то знал. И находить их снова. Представь, недавно один мужик в наркомат явился, а он меня сдал, когда я ещё только вступил в марксистский кружок и уже начал деятельность. Так он ко мне пришёл, не постеснялся. Я его выгнал. А вот тоже недавно! Пришла женщина, ну, моего возраста, а это, оказывается дочь бабули, у которой я жил в Архангельской ссылке. Ох-х-х! А этот Архангельск! — Он хлопнул себя по колену. — Я, конечно, не в самом жил. Но эта северная природа! Самая красивая! Я много где был, но Русский Север… Это что-то! Выходишь на улицу утром, зимой, солнце, холодно, до — 45 могло быть, я помню, а на реке и того больше. Выходишь, снег хрустит под ногами, усы белеют. Щеки сразу красные. Идёшь, а все деревья как в кристалах. Блестят. А я-то с Луганска попал на север, я так болел там, так привыкал тяжело. А ночью! Выходишь, все серебром, дым столбом в избах, значит, ещё холоднее завтра будет. А там люди крепкие, суровые, любой мороз терпели. Выходили по ночам колядовать. С песнями, с танцами. Люди там особенные. Посмотришь, вроде все строгие такие, угрюмые, даже высокомерные, а как узнаешь их получше! Ох! Такие душевные! Такие доверчивые! Но у них там все строго было! Это как, знаешь, в центральной России все позволялось, а у их не так. У них строгие порядки были. Девушки на парней не смотрели, парни до них даже не дотрагивались. Все девчонки скромные, как про них говорят: «смотрят полуглазком, говорят полуротком», вот такие они были. Танцевали скромно, но пели как! Знаешь, что самое интересное помню! Это у нас триста замков на двери, а у них — палочку приставили — все сразу знают, что хозяев дома нет, нельзя заходить. И не боялись ничего, всем доверяли. Вот такой вот он — Север! Вообще много чего рассказать можно. Но ссылки это ещё ничего, мне-то без разницы было. Работы у меня не было, дома не было, так мне какая разница, где жить. У меня, наверное, дом только к сорока годам появился. А так все по ссылкам, тюрьмам, скрывался. В гражданскую тоже непонятно где был. Только в сорок с лишним спокойствие появилось. Сейчас спокойно. Дом, семья, работа. — Клим засмеялся. — Правда, говорят, что я изменился, спокойный стал. Отяжелел. — Грустно вздохнул. — Я раньше буйный был. Меня в тюрьме все сатрапы ненавидели, потому что я всех на бойкоты провоцировал, голодовки устраивал. Меня даже ссылку продлили один раз. А я ещё хуже потом начал себя вести. Я не любил, когда мне условия ставят. Сейчас, конечно, все иначе. Он говорил так, будто успокаивал себя, будто бы оправдывал. Он не мог смириться с тем, что, как и все люди, стареет. Уже спокойнее на что-то реагирует, это уже не вызывает у него такой гнев. Что он уже не может сказать так, как говорил раньше, не мог сорваться и размазать кого-то. Ворошилов стал не таким буйным. Он это понимал, но сам себе ещё пытался что-то доказать. А Тино наблюдала за ним, наблюдала, как он стареет, как он меняется. Морщин у него стало больше, грубая складка, идущая от уголков губ, стала глубже. Да и размышлять он стал иначе. Ему пятьдесят пять. Вроде и не старый, но уже близится. Клим тряхнул головой, за что Тино его поцеловала в морщинки вокруг глаз. — Да, а что сделать? У меня все есть, я не хочу это терять. Это у меня тогда ничего не было. Конечно… Да, тяжело стареть. Тема о старости у него заходила очень часто. Он злился, обижался на самого себя, на весь мир, пытался это принять. Но, казалось, что ему нужно это проговорить, чтобы привыкнуть. Ему не нужны были слова поддержки, он просто пытался с этим смириться. — Ну, седина у меня ещё с тридцати лет, руки… Руки стали… Кожа стала тоньше, смотри, как вены видно. И пузо появилось. Я хоть и на брусьях каждый день, надо, наверное, нагрузку побольше. А голос? Голос как у меня? Старческий? — Ни в коем случае. — Я вот чувствую, что я начал сипеть. Проклятый возраст. — Ты хорошо выглядишь, младше своих лет. И подтянутый. Ты наговариваешь на себя. Ворошилов схватился зубами за её шею, слегка оттягивая кожу, чтобы подурачиться. Оставив красный след, отстранился и сказал: — А знаешь, в чем я ещё хорош? Они были мокрые, уставшие и жадно пили воду из одного стакана. — Нет, все-таки я ещё ничего!