Она

Мое имя всегда резало слух

      Иммерин.       Оно отдаётся внутри как-то глухо и пусто. Чужое. Похожее на удар грома, какой раздался на рассвете её рождения, когда порог дома младшей ветви пересёк прошлый глава.       Она не помнит. Не может этого помнить, но первым воспоминанием предстаёт суровое, изрытое глубокими морщинами лицо, чужак гладит её по голове почти нежно, как для война, пока его белые губы оглашают имя.       Она не может этого помнить, разве что буйное воображение сложило яркую картинку с рассказов гувернанток. Но сердце почему-то щемит, стоит вспомнить то печальное, окрашенное какой-то грустной радостью лицо, знакомое с портретов из семейной галереи и рисунков в учебниках истории.       Араис Рихмур Эллохар. Последний из главной ветви, не иначе как в старческом маразме, назвавший своей наследницей новорожденную девочку. Забравший её из семьи ещё до того, как дитя приложили к груди матери. И благополучно отошедший к предкам.       Мастер планирования. Стратег от Света просто.       Девушка раздраженно дёргает головой, смахивая в сторону непокорную блондинистую прядь вместе с ненужными сейчас воспоминаниями и возвращая всё внимание задаче. Те после мудрёных мучений домашнего обучения до абсурдного простые и... да, она в тупике на том, что сокурсники щёлкают как орешки. Кипа справа от соседа стремительно худеет перетекая в левую стопку к решенным, а леди Эллохар, хвалёная наследница герцогства, со скрипом пробирается через первый десяток.       Магиана Приули специально, лично для неё, зачаровала проклятые бумажки так, что до последних – более сложных и привычных – добраться можно будет только решив все перед ними. Вон как улыбается с кафедры, встречая блуждающий взгляд подопечной.       "Пострадавший поражён нетипичным оружием используемым во времена до объединения"       Ясности прочитанное уже раз, наверное, в десятый, не приносит. Оружие времен последней войны проходили ещё на подготовительных курсах, а её по тестированию занесло на второй, и последнее, чему учили именитые лекари в поместье, так это истории. Теория, жестокая и беспощадная, грозит нависшей над головой отработкой, так что приходится смириться с неизбежным злом. Внимание её захватывают часы на ученической башне и задумавшись она уже привычно – это совсем недостойно леди, госпожа! – прикусывает стержень пера, неопределенно дёрнув плечом на удивленный взгляд соседа.       Шумная толпа студентов внизу почему-то оборачиваются измученным тощими фигурами в одинаково потрёпанных болотно-зеленых мантиях, молодые лекари перекрикиваются между собой, глаза слезятся от вспышек второй – стихийной магии перед самым носом, и кто-то кричит, оказавшись нанизанным на острую, издевательски блестящую на солнце, золотую стрелку тех самых часов.       Из собственных фантазий – откровенно горьких и реальных настолько, что по позвоночнику бегут мурашки – её вырывает звонок, непередаваемая трель задушенного крика феникса, или для красивого словца подожгли петуха, чтобы наверняка передать всю тщетность бытия студентам. Девушка утыкается взглядом в парту, дожидаясь, пока поток хлынет из аудитории и наставница назначит наказание за провал.              Не проситься ассистировать. И "просто посмотреть" тоже, Эллохар! Помощь в бо...       — ... помощь больнице для обездоленных, — словно читая мысли строго начитывает мисс, глядя скорее расстроенно, — Иммерин, ты же... — девушка уже привычно не слушает, знает, горделивые маги напели всему совету какое "светлое дарование" воспитали, а на деле...       Она молчит и женщина махнув рукой отпускает прочь, зло черкнув лист на отработку, и взгляд её – какой-то оскорблённый, – жжёт между лопаток, подгоняя идти быстрее. Чужое разочарование уже привычно, так смотрели наставники, когда она имела глупость рыдать над истекающей кровью марионеткой – больно те делали живыми и...       Руки от крови липкие, точно вязнут в красной жиже, она вся в ней. Уже и не отмыться никогда. Взгляд безымянного мага, за которого в сердце не щемит, там стеклянное крошево и оно кровоточит точно так же, как у этого мальчишки, получившего удар – откуда уверенность взялась только в этой выдумке – вместо неё. За неё.       Блондинка вздрагивает, приходя в себя и отталкиваясь ладонями от раковины, шум воды почему-то успокаивает и девушка подставляет руку под ледяные – в больницах для обездоленных иной и не бывает – струи. За своими фантазиями она не замечает, как находит дорогу к месту отработки. Эти выдумки – слишком подробные, до мелочей, – частенько догоняли её в детских кошмарах и за них же не-леди запирали подростком в комнате на воде, надеясь вытравить недостойное поведение.       Не помогло. Она лишь научилась молчать и глотала книжки по изучению ментальных техник, пытаясь понять, что за дрянь застряла у неё в голове и откуда это пришло. Вместо с до неправильного знакомым металлическим запахом крови и осевшим на языке пеплом после каждого такого падения в никуда.       Где только леди Эллохар себя не находила после таких приступов, ноги как будто сами вели по забытым улочкам старого сожжённого города и сидя на развалинах какого-нибудь кафе или библиотеки девушка не могла не признаться себя – это пугало. Точно тело жило свою жизнь и плевать хотело на желания владелицы, но ни одна диагностика ничего не выявила, а уж после вопроса короля о здоровье наследницы одних из пяти приближенных семей... пришлось бросить открытые разговоры о своих проблемах.       Здесь её почему-то берегут, рядовые лекари, не способные исцелять, а лишь полагающиеся на личные знания и умения, заботящиеся о тех, на кого плевать даже Совету, с осторожностью относятся к людям с даром, и, конечно, нарушая все предписания выдернуть на операцию, если поймут, что дело совсем плохо.       Поэтому Эллохар сидит в кругу брошенных семьями стариков и детей, в слух зачитывая безобидные, старательно отбеленные людьми легенды Хешисаи, давя непонятно почему лезущую на лицо улыбку. С ними не тепло. Чужое отчаянье выстужает между ребер хлеще сквозняков гуляющих по больничке, веселят девушку вроде как старательно приглаженные истории о добровольных– правда-правда? – ритуалах и самоотверженности жертв, те непременно из благородных семей и на страницах разворачивается целая драма.       Выгоняют её с закатом. Не особо заботясь о темноте, боясь что сигнальный маяк, который снять руки так и не дошли, сообщит куратору о задержке в не лучшем для молодой девушки месте. И в этом все люди без магии – пока ситуация не критическая они готовы гнать магов из своих районов, как по старой закладке империи опасаясь всякого, кто сильнее.       Ей бы поспорить, требовать сопровождения, как полагается благородной даме, но какой прок от дохлых, держащихся лишь на кофе людей, измученных беспрерывными ночными сменами?       Откуда в ней это мелькающее пренебрежение Эллохар и хочет и не хочет знать, смахивая дурные нравы на особенность воспитания наставников.       А ещё она знает — дар исцелять, быть из исцеляющих значит уметь обернуть собственное умение в грозное оружие. Это тоже пришло к ней из фантазий или то были сны?       Подземелье было из тех сырых, холодных и грязных, как полагалось каждому подземелью из любой истории. Её натурально трясёт, пока запястье жжёт болью от чужой хватки и девушку не ведут, тащат за собой. Споткнись она на своих совсем не подходящих к месту нежно голубых туфельках или запутайся в подоле дурацкого платья, как назло то без каркаса и закручивается вокруг ног с каждым шагом, и спутник – скорее конвоир – потащит прямо так, по щербатому земельно-каменному полу.       Почему-то думается, что скрип несмазанной двери в камеру это тоже такая пытка, от её жалобно протяжного визга болят зубы и девушка отчаянно щурится, пытаясь разобрать в тусклом сиянии маг-шара окровавленного мужчину. Тот гремит цепями, истершими ему руки и шею, подняв голову на "гостей" и она удерживается от крика лишь потому, что мозолистая рука спутника затыкает ей рот. Но в тёмных глазах нет страха. Пленник не сломлен и ей отчаянно не хочется верить, кто сделал это с – теперь девушка узнаёт – послом одного из королевств.       — Наш гость такой молчун, — в голосе злая насмешка и горячие пальцы почти нежно собирают её роскошные кудри – подруга возилась с косметическим всё утро – в хвост, царапая шею короткими, — как думаешь, он очень любит дышать?       Ужас тогда накрыл с головой. Страх их этого сна поселился внутри, точно это её, а не фантазию, заставили обернуть то, что дано для спасение в орудие для пыток.       Светлые волосы лезут в лицо и рот, задуваемые ветром, заставляя отплёвываться, тот бьёт в лицо, как бы намекая, что лезть на развалины прошлого родового поместья не стоит. То кладбище чужих воспоминаний. Но её почему-то тянет туда и даже длинные тени, окрашенные в ржавчину заходящим солнцем, не пугают. Путь от больницы как раз пролегает через почти брошенную часть и Иммерин уверенно шагает между оплавленным камнем, гадая, как война могла дойти до бывшего сердца города, но не тронуть его весь.       Ей нравилось представлять, каким было главное поместье: из светлого камня, сияющего горного хрусталя на крыше и огромных расписных витражных окон. Гадать, как жили Эллохары раньше, не разбросанные по миру и разделенные на ветви.       Сюда не забредали случайные гости – серебряная роща, дар светлых эльфов и знак сотрудничества, хоть и изрядно поредев сохраняла свои силы, сохраняя это брошенное место лишь для тех, кому её дарили. Поэтому блондинка подскакивает на месте услышав хруст ветки под чьей-то ногой и встречаясь удивленным взглядом с таким же изумленным собственной ошибкой эльфом.       Длинные светлые волосы лежащие в хвосте, тонкие эльфийские черты, сквозь которые мелькало что-то затаившееся, хищное и посеревшие – она знает те ярче, – зеленые глаза.       На какой-то миг кажется, что её в очередной раз дёрнуло в какую-то выдумку, не зря же про эльфов вспоминала.       Но...       Голос у него глубокий, бархатный, но какой-то глухой, точно ему и не хочется говорить вслух. Совсем не хочется.       — Иммерин?       Имя впервые не поднимает внутри волну протеста, прокатывается мягкой волной, точно проникая внутрь с каждой произнесенной буквой сплетаясь с ней и Иммерин кивает, точно околдованная, не в силах отвести взгляд и сказать хоть что-то.

Пока его не произнёс ты