Глава 1

Закатные лучи пробиваются сквозь грязные окна многоквартирного дома в Корейтауне. Воздух здесь пропитан жареными специями, бензином и сигаретным дымом. С наступлением вечера становится тяжелее дышать — влажный, липкий, как в душном автобусе без кондиционера, воздух оседает на коже. Неоновые вывески вспыхивают одна за другой, заливая светом круглосуточные магазины, забегаловки, бары. Через приоткрытую форточку доносятся голоса с улицы — английский смешивается с корейским и испанским, сигналят машины, а лай собак из соседних дворов перекрикивает радио на первом этаже. Там, в крошечном магазинчике, глуховатый старик-владелец снова прибавляет громкость, будто пытаясь заглушить чужие жизни. На втором этаже, стоя у окна, девушка нервно поправляет пучок темных волнистых волос. Яркая резинка почти теряется в их густоте. Ее лицо осунулось от недоедания, губы потрескались — от сухого воздуха, ночных смен и привычки закусывать их, когда тревога сжимает грудную клетку. Она проводит языком по нижней губе, ощущая солоноватый привкус — смесь усталости, дешевого кофе и крови. Ее густые брови застыли в напряженном изломе, словно давно забыли, что значит быть расслабленными. Даже когда она не хмурится, в них читается усталость — следы бессонных ночей, невысказанных мыслей, тяжести, которую приходится нести в одиночку. Зеленовато-ореховые глаза пристально следят за двумя мужчинами в конце улицы. Они стоят, лениво опершись о бордюр, и курят. Страх поднимается внутри, холодной змейкой скользя вдоль позвоночника. Она обхватывает худые плечи, вздрагивая от каждого громкого звука. Те ли это мужчины, которых она видела пару дней назад, когда возвращалась на рассвете со смены? Она не уверена. Может, это совпадение. Или паранойя. Они ведь не могли начать следить за ней? Она ясно дала понять, что не при делах своего бывшего. Но страх не отпускает. Он давит, как туго затянутая веревка, сжимая шею, оставляя на коже красные следы, мешая вдохнуть полной грудью. Двое докуривают сигареты, обмениваются парой слов и не спеша уходят в противоположную сторону от дома. Девушка делает резкий вдох, но воздух обжигает легкие. Голова слегка кружится — то ли от недостатка кислорода, то ли от голода, который стал ее вечным спутником. Нет, не всегда. Когда-то у нее был дом, в который хотелось возвращаться. Была семья. Была жизнь, наполненная мечтами. И теперь, глядя в темное окно, она задается вопросом: разве о таком будущем мечтала ее маленькая Я? Два года назад, приземлившись в аэропорту Лос-Анджелеса, она не могла усидеть на месте – хотелось скорее вырваться наружу, вдохнуть горячий воздух большого города, увидеть его шумные улицы, почувствовать себя частью этой жизни. В мечтах ее ждали теплые песчаные пляжи, вечеринки до утра, новые знакомства, свобода, которой так не хватало дома. И первое время все действительно складывалось, как она хотела. Она нашла работу с удобным графиком, днем изучала город, бродила по его солнечным бульварам, открывала для себя уютные кафе, знакомилась с людьми. Она светилась изнутри, пульсируя энергией, словно Лос-Анджелес передал ей свой ритм. Ощущение всесилия захлестывало – впереди были планы, мечты, новые горизонты. Обычный звонок родителей, с которыми она созванивалась каждые пару дней, стал началом ее падения. Той самой трещиной, что в считанные секунды разрушила ее иллюзию свободы. Голоса в трубке звучали привычно, но слова были похожи на удар под дых: «Скоро ты вернешься домой. Мы уже ищем тебе жениха. Америка портит девушек, мы не допустим этого.» Они уничтожили ее мечты одним коротким разговором. Все планы, все надежды — в секунду превратились в пыль. Она помнит тот день с тяжестью в груди. Как дрожали руки. Как перехватило дыхание. Как отчаяние обрушилось на нее лавиной. Крики. Слезы. Ненависть. К родителям. К их железной воле. К народу, в плену у своих традиций. И вот теперь, спустя два года, тревога возвращается, охватывает с новой силой. Заставляет проживать все заново, до последнего вздоха. Она всего лишь хотела свободы. Жить так, как чувствовала, не оглядываясь на чужие ожидания. Ей не нужно было многого — только понимания и поддержки от тех, кто, как она верила, всегда будет рядом. Но, пытаясь отстоять право на свою жизнь, она потеряла их. Потеряла самых родных людей, потеряла дом, потеряла даже возможность когда-либо вернуться в родные края. Слова отца, полные гнева, стали последним ударом: «Ты больше не наша дочь.» Они оставили на ее душе глубокий, не заживающий шрам, перекрыв все мелкие, едва заметные раны, которые годами наносились холодными взглядами, непониманием, попытками подчинить ее своей воле. Теперь у неё нет ничего, кроме той самой свободы, за которую она так отчаянно боролась. Но даже обладая ею, она всё так же нервно оглядывалась на улицах, судорожно пересчитывала мелочь в кармане и пыталась выжить среди неоновых огней ночного города. Она надеялась, что однажды сумеет преодолеть это беспокойное существование, что снова почувствует безопасность — такую простую, но сейчас недосягаемую. Жаль только, что вернуть себя прежнюю, ту беззаботную 22-летнюю девушку, которая когда-то шагнула заветный порог навстречу жаркому, манящему городу, уже невозможно. Она встряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и подняла взгляд на настенные часы, висящие возле холодильника. «Ещё есть время до начала смены», — промелькнуло в голове. Её взгляд скользнул по знакомому пространству. Маленькая гостиная, плавно переходящая в кухню, выглядела так, словно её обставляли в спешке: потрёпанный угловой диван блекло-оранжевого цвета, купленный на eBay вместе с соседкой, стоял напротив небольшого плазменного телевизора. Вокруг него — полки, закреплённые на кирпичной стене, заваленные книгами и горшками с комнатными растениями. На стенах хаотично висели выцветшие плакаты с лозунгами о защите прав женщин — за них так рьяно боролась Рейчел. Она перевела взгляд на кухонный остров, заставленный продуктами, словно кто-то прервался на минуту, но, скорее всего, Рейчел снова бросила всё и умчалась в спешке. Дине нравилась её соседка — вечно занятая, полная идей и энтузиазма. С ней можно было говорить часами, а можно было молчать, и тишина не становилась неловкой. Рейчел просто продолжала рассказывать о чём-то своём, словно маленькое пламя, которое не гаснет, сколько ни смотри на него. Она казалась живым напоминанием о том, что в мире ещё есть люди без скрытых мотивов, просто искренние и настоящие. Громкий хлопок двери заставил Дину вздрогнуть. Её сердце подскочило, но, заметив копну ярко-рыжих волос, она тут же расслабилась, и на губах появилась слабая улыбка. Рейчел ворвалась в квартиру, сбрасывая у стены свою аппаратуру для фотосессии. Смахнув тыльной стороной ладони пот со лба, она сияюще взглянула на Дину. — Дина, ты просто не представляешь, что я сегодня отсняла! — выпалила она, раскидывая вещи по квартире, не дождавшись ответа. — Сара… девушка, которую я фотографировала… Она была потрясающей! Мне ещё не доводилось снимать обнажённое тело, и это просто… Это не передать словами! — Неужели? — Дина хмыкнула, опускаясь на диван, готовая слушать рассказ о новом опыте Рейчел. Пока она сидела, соседка металась по квартире, бегая из гостиной в свою комнату, словно маленький ураган. Только она не разрушала, а, наоборот, приносила жизнь в их крошечное пространство. Рыжие кудри подпрыгивали при каждом движении, искрились в последних лучах солнца, а голубые глаза светились таким восторгом, будто внутри неё бушевало целое звёздное небо. Дина смотрела на неё с лёгкой завистью — не к её энергии, не к её уверенности, а к самой возможности быть такой: гореть, вдохновляться, жить. Вздохнув, она подошла ближе, на мгновение прижалась губами к тёплой, пахнущей солнцем и чем-то сладким щеке Рейчел, а затем молча ушла в свою комнату.