Только будь рядом и более ничего

      Создатель все такой же, с нежностью и трепетом понимает Джон. Создатель все такой же, ничуть не изменившийся. У него такое же ласковое лицо, такие же яркие голубые глаза, как ясное небо, такие же тонкие губы и светлые кудряшки, по обычаю взлохмоченные. Создатель все такой же, одетый в обычную людскую одежду, как всегда пренебрегающий своей божественной формой, вместе с этого на нем красуется обычная футболка, да брюки в клеточку, на руках же множество браслетов сплетенных из ленточек, (наверняка всё подарки людей, Создатель его души не чаял раньше в таких подарках) а на ногах совершенно обычные кросовки.       Джон смотрит на него внимательно. Вглядывается в лицо родное, все еще спокойное, не выражающие ни гнева, ни радости от встречи. Он оглядывает его с ног до головы, вдыхает знакомый хвойный аромат и все внутри у Джона сжимается от радости безумной, почти одержимой. Создатель наконец рядом.       Сейчас они вдвоем находятся в карманном измерение Джона и эта мысль греет, теплом отдает на душе. Потому что здесь нет никаких надоедливых, невыносимых Лололошек. Нет никого, только он и Создатель.       На его лицо ползет широкая ухмылка, такая же безумная как и взгляд. Чего греха таить, Джон сумасшедший, совершенно обезумевший от одиночества и тоски. Совершенно слетевший с катушек от мечты одной, казалось бы, невозможной и такой далекой когда-то.       Он всего-то и хотел, что бы Создатель вернулся назад, только и желал что бы так же путешествовать с ним, слышать голос его звонкий и смех мелодичный, видеть его хотябы изредка, а если и не видеть то хотя бы только ощущать. И вот создатель вновь с ним. — Ну здравствуй, Создатель! —он смеется громко, звонко, смех тут же подхватывает налетевший ветер и уносит его далеко-далеко.       Джон делает шаг вперед, все так же глядя на лицо все еще спокойное, лишь взгляд Создателя настороженный, внимательный, изучающий такой. А Джону приятно, он крутится на месте, точно красуясь перед Создателем, точно показывая, гляди же, Творец мой, Бог мой, каким великолепным стал я. Гляди же на меня, да взгляд не смей отводить.       Джон подходит ближе медленными грациозными шагами и останавливается совсем неподалеку, в шаге от Создателя. Тот не дергается, лишь глаза на мгновение закрывает, да вздыхает как-то тяжело.       Создатель его качает головой, вновь смотрит на него пристально. Он ничего не говорит, лишь все также глядит в ответ, а Джон, так желавший услышать голос его, замирает: — Почему же вы не находите слов, даже тогда, когда мы встретились вновь, Создатель? Почему же вы молчите даже сейчас? — он тянется холодной рукой к мягкой щеке Бога, касается осторожно, почти ласково,—почему же вы молчите сейчас?       Но Создатель ничего не говорит. Даже сейчас не говорит ему ни слова. И от этого молчания могильного, душу леденящего крышу Джона сносит напрочь. Он откидывает голову назад, истерично смеется, а после поддается вперед, обхватывая щеку Создателя уже второй рукой, точно смотреть заставляя, только на него, только так...чтобы взгляд не отводил. — Я так долго искал вас, вы представить себе не можете. А вы...вы променяли меня на него...на эту копию жалкую, фальшивую...но ничего, ничего я прощаю вас, Создатель,—он вновь смееться хрипло, истерично, — только скажите....скажите, почему вы бросили меня, почему оставили?       Глаза Джона горят алым, почти кровавым, сам он дрожит от предвкушения и ожидания. — Кем ты стал...Джон...—только и говорит Создатель.— Я хотел для тебя лучшего, что бы ты не был так привязан ко мне, что бы понял наконец, что в мире есть что-то еще кроме меня. Я хотел дать тебе свободу, Джон. Голос Создателя мягкий, такой же ласковый.       Джон смотрит на него, не отводя взгляда. Зачем же ему эта свобода? Не нужна была ему она никогда. Ничто ему не нужно было...кроме... — Я понимаю, в этом есть и моя вина, мне жаль,— вновь говорит Роман, убирая его руки от себя. Джон замирает, вслушивается в голос родной, желанный. И все внутри у него так же замирает, да замораживается.—Покуда ты был моим первым творением, ребенком, я перестарался с силой. Быть может, от того ты так и привязан ко мне, — он грустно улыбается и качает головой, а потом вдруг делает шаг назад, точно линию между ними разграничевает, точно уйти пытается.       Джон допустить этого не может, нет, не теперь, когда ему потребовалось столько столетий на поиски, не тогда когда он спас и уничтожил множество миров, не тогда, когда бога своего он вновь нашел и увидел своими глазами воочию.       Джон не может этого допустить, в голове его рвется последняя нить здравого смысла, того наигранного спокойствия, что он все пытался изобразить, что бы показать себя с лучшей стороны. Но нить эта рвется, так же как и терпение Джона.       Он поддается вперед, резким движением, падает на колени перед Богом своим, обхватывает его ноги, лбом утыкается куда-то в бедро: —Нет, нет, нет, вы не можете меня вновь покинуть, не позволю, — он сжимает ноги сильнее, руками шариться по телу, сминая чужую одежду. То, что он делает сейчас богохульство, неуважение к божеству своему, к Создателю. Но не может он по другому, не может упустить его.       Создатель стоит, более не двигается, сверху слышится вздох, а после на макушку Джона опускается рука тонкая, эта рука ерошит его волосы. разрушая его идеальную прическу. Джон же вздыхает судорожно, резко поднимает голову наверх, глядя в глаза Романа, всматриваясь в лед этот не тающий, острый и болезненный. — Я стал сильнее, намного сильнее. Почти, можно сказать, стал богом. Вы не можете уйти от меня, не теперь, — хватает Романа за руки, губами к ним прижимается разгоряченными, пытаясь таким образом уважение свое показать, показать то, как сильно скучал он, показать то, как недостовало Создателя ему, как сильно желал он вновь увидеться с ним хоть на миг...       Хоть на миг...но теперь, когда Бог его здесь, совсем рядом с ним, такой же живой и до безобразия человеческий, Джону кажется, что этого "на миг" ему не хватит ни в коем случае, потому что как может он просто взять и отпустить своего родителя, своего творца и друга вечного?       Джон все так же покрывает поцелуями чужие тонкие руки, а у самого из глаз слезы текут, соленые обжигающе горячие.       Создатель вновь вздыхает, пытается руки свои мягко отнять, да только их стискивают сильнее, крепче, почти панически, да припадают губами в долгом жарком касании. — Джон,—и голос все такой же мягкий, все такой же трепетный. Точно Создатель и не чувствует к нему никакой ненависти, никакого презрения, точно все его слова были правдой, а не каким-то лживым успокоением для души. — Мне жаль...       Джон Дейви Харрис смеется, утыкается лбом в чужие руки, все так же крепко сжимая их. Неужели даже спустя столько времени Создатель не ощущает ничего к нему, неужели Создатель все еще намеревается оттолкнуть его, бросить, как бросил тогда? Неужели... — Поднимись, — вместо этого слышится сверху.       Он моргает пару раз, сквозь мокрые почти слипшиеся ресницы от слез смотрит на лицо Создателя, отчего-то горестное, ни капли не презрительное или ненавистное. Джон моргает пару раз, но поднимается. Роман все-таки высвобождает руки свои, потирает запястья, но не уходит.       Джон с замиранием сердца ждет, ждет и ожидает самого худшего — того что Бог все-таки попытается бросить его, того, что вот сейчас он вновь останется один, погибать в собственном безумии, того, что сил его недостаточно будет дабы Создателя удержать...Но действительно ли Джон желает удержать его? Действительно ли он посмеет поступить так жестоко с творцом своим? Сердце его гнилое бьется в груди неровно, взволнованно. Сердце его горит, истлевая. Джон ожидает многого и в тоже время больше не ждет ничего. Создатель же тянется к нему руками и осторожно обнимает за плечи: — Мне очень жаль, мое дитя.       И в жесте этом ощущается столько же привязанности и любви, столько тоски и раскаяния, что колени Джона вновь подкашиваются, что падает он вновь на землю, запачкивая свой идеальный костюм еще большей грязью. Но костюм— это ничего, костюм — это ерунда. Его всегда можно заменить.       Джон вновь рыдает, лбом прижимается к ногам, руками обхватывает туловище чужое и плачет.       А сам понимает гневно, слабость свою признает. Потому что каким бы он не был могущественным не учел одного факта, что Создатель всегда был слабостью его единственной, что Создателя насильно он не желал бы удерживать...что на самом деле Джон все еще слаб... Всё ещё трепыхается где-то в груди прежний Лололошка, всё ещё истлевает от своей привязанности невыносимой.       Его фасад, старательно выстраивающийся столетиями, осыпается и падает под ноги.       Они стоят так долгие мгновения, пока слезы его не высыхают, пока рука, что все время поглаживала его по голове, не останавливается, замирая. Пока мир не кажется оглушительно пустым и сломанным.

***

      Лололошка волнуется, места себе не находит, он почти с ума сходит. Потому что Создатель пропал, вот так вот взял и пропал у него на глазах в злосчастных золотых искрах. О, как хорошо он знал эти искры. Джон все-таки добрался до Романа, все-таки забрал его. И теперь Лололошка беспокоится, потому что боится как бы копия его безумная, что не сделала с Создателем, как бы не причинила вреда ему.       Лололошка волнуется, бесится сильнее от того, что недостаточно сильный, не может отследить местонахождение ни Джона, ни Создателя. Их след пуст, точно растворился он в частицах вселенной, исчез навсегда. И эта мысль лишь приводит его в ужас. А потом он неожиданно ощущает всплеск знакомой родной энергии. Лололошка замирает, его глаза широко распахнуты...       Создатель вернулся. Эта мысль бальзамом ложится на сердце, сглаживая поднявшуюся тревогу.       Лололошка мигом вылетает из дома чтобы вновь замереть на месте. Потому что Создатель был не один. Позади него стоял Джон, потрепанный, сутулый, совершенно непохожий на себя ранее, по крайней мере так было на мгновение, прежде чем двойник его жуткий глаза не поднимает от земли, прежде чем не выпрямляется и не ухмыляется, завидев Лололошку.       А Лололошка напрягается, в его руках материализуется меч. Лололошка готов сразиться... — Все хорошо, Ло,—говорит Создатель, улыбаясь тепло и ласково, — он не причинит никому зла.       Джон же скалиться, сверкает глазами, но кивает, ловя взгляд Романа. — Не беспокойся, красотка, я пообещал Создателю, что впредь никого не убью и не разрушу ни один мир. Лололошка сглатывает. — Что..? — Верно, Ло. В нашей семье пополнение. —усмехается Роман, проходя вперед и трепля его волосы.       Джон же стоит на месте, отводит взгляд и сжимает кулаки. И Лололошка видит, как напрягается его фигура, как мимолетно двойник его бросает один единственный ненавистный взгляд в его сторону. Лололошка видит это, но не смеет ничего сказать. Он лишь тянется обнять Создателя. Роман смеется, вновь гладит его по голове, а потом восклицает: —Ну же, давайте пообедаем, я ужасно проголодался! Этот день был слишком насыщенным. Когда Создатель проходит в дом, они замирают на пороге, глядя друг другу в глаза. — Если ты посмеешь причинить Создателю боль, я не ручаюсь за себя,—шипит Лололошка с презрением оглядывая двойника. Джон же скалиться, его глаза горят алым еще сильнее ,почти светясь: —А котенок то у нас с характером, недооценил я тебя видно. Что ж, мое упущение. — Мальчики, к столу!—слышится звонкий голос Романа.       Лололошка еще раз окидывает двойника пристальным жестким взглядом, после чего залетает в дом первым, попутно сбрасывая обувь в прихожей.       Он тут же усаживается за стол, благодарит Создателя, за еду, краем глаза наблюдая за неспешно прошедшей следом за ним копией.       И все же Создатель его слишком добрый и доверчивый. Все-таки Создатель для его лет все еще слишком беспечен и наивен.       Лололошка вздыхает, не сводя глаз с двойника, все еще жуткого и пугающего.       Но ничего, Лололошка тоже кое-что осознал, и теперь он больше не смеет бояться. Страх умер в один миг, на место него пришла решимость.       А потому в обиду Создателя более не даст, будет пристально за ...Джоном этим следить, дабы тот не посмел чего дурного учудить. Лололошка вздыхает, поворачиваясь к Роману. На его лице вновь появляется счастливая улыбка.