III // DORMIENS VIGILA

      Я стоял у стены какого-то клуба, пол под ногами едва заметно пульсировал, будто здание дышало. Всё вокруг казалось знакомым — и в то же время неестественным, как декорации малобюджетного фильма. Музыка гремела, но как будто не доходила до ушей; лишь тяжёлый бас гудел где-то в груди. Огни моргали над головой, отбрасывая длинные, искажённые тени. Толпа вокруг двигалась слишком резко, слишком рвано. Казалось, мир заедало, как старую плёнку. Губы присутствующих двигались без звука, лица растягивались в гримасах: улыбки были слишком широкими, но в глазах не было никакой радости. За окном не было ни улиц, ни неба — только густая чернота.       Я заметил их почти сразу.       Ашер — с маской, съехавшей на затылок, смеялся слишком громко; Гарет сжимал в руке пластиковый золотой кубок, размахивая им, словно наградой за что-то, что забылось. А между ними — знакомая фигура: короткая стрижка, рыжеватые кудри, узкие плечи. Мари. Конечно, это была Мари.       Она была единственным фрагментом, который казался настоящим в этом месте. Взгляд её поймал меня сквозь толпу — лёгкий, зовущий, чуть насмешливый. Я не помнил, как оказался здесь, что мне нужно делать, но теперь ноги сами понесли вслед за ней.       Я шёл через зал, пытаясь догнать девушку, а лица людей постепенно расплывались всё сильнее, лишались черт, превращались в размытые пятна. Стены расползались и исчезали, словно их что-то разъедало. Только Мари оставалась ясной, словно луч света, пока я шёл за ней.       Но чем дальше мы уходили от толпы, тем страннее становилось пространство. Пол под ногами становился всё более зыбким, и босые ступни девушки оставляли на нём тонкие дрожащие круги, как на воде. Какое-то время мне казалось, что я слежу за движением её ног, ступающим по искрящейся глади пола, но, стоило мне поднять глаза, как я понял, что потерял спутницу. А была ли здесь Мари вообще? Я уже и не понимал.       И всё же кто-то впереди остановился со мной, свет выхватил её как главную балерину на сцене. Длинные тёмные волосы девушки спадали до лопаток, контрастируя с белым платьем. Она держала спину нарочито-ровно, словно это помогало ей сосредоточиться, затем повернулась. Укоризненный взгляд огромных глаз молча говорил: «И что ты застыл? Пойдем же.» Хватило пары секунд, чтобы понять, что меня теперь вела Даймонд.       Всё остальное уже растворилось. Ни стен, ни потолка, лишь тьма, и тонкая дорожка света под ногами. Впереди — только дверь. Я остановился.       Дерево её было потрескавшимся и влажным, краска цвета ночной бездны облупилась, обнажая волокна, похожие на линии на старой карте. Над ней литым золотом сияла надпись:

DORMIENS VIGILA

      Даймонд — если это всё ещё была она — остановилась перед дверью, склонив голову. Словно прислушивалась. Я протянул руку к ручке — и тогда всё сместилось. Гравировка будто вспыхнула изнутри, обжигая глаза. Мир сорвался в пустоту, и я рухнул в неё, не успев сделать ни шага вперёд.       Пробуждение оказалось резким, словно меня выдернули за шкирку из ледяной воды. Первые секунды я не понимал, где нахожусь. Потолок над головой был размытым пятном, дыхание сбивалось в короткие рывки. На миг показалось, что кровать пошатнулась, будто я падал, но вместо удара об пол — только тишина и колотящийся в горле пульс.       Пальцы машинально нащупали край кровати. Одеяло сбилось в кучу у ног. Где-то в углу мигал индикатор подключенного к зарядке ноутбука. Всё было на месте, и всё же мир казался другим — чуть перекошенным. Я закрыл глаза и попытался ухватить остатки сна, но воспоминания рассыпались, как песок сквозь пальцы. Всё, что осталось, — эта чёртова дверь. И фраза. Что бы это ни значило — оно пульсировало где-то под кожей, как заноза, которую не вынуть.       Включив фонарик телефона, я с трудом поднял руку и потянулся за блокнотом на прикроватной тумбочке — дневником снов, который рекомендовала завести доктор Найтингейл. Почерк получился корявым, буквы дрожали, но они так быстро испарялись из головы… Отложи это на утро, я забыл бы их навсегда. Больше ничего вспомнить и не удавалось. Только странную тяжесть в груди, как будто там, за порогом, меня кто-то ждал.       Я убрал блокнот, затем уткнулся лицом в подушку. Глаза не хотели закрываться — страх быть вновь утянутым старую облупленную дверь слишком живо сидел в теле. Но до утра оставалось еще несколько часов, и усталость всё-таки победила.       Постепенно остатки памяти о кошмаре исчезли в чернильной тишине.

***

      К вечеру над Лондоном снова нависли серые своды дождевых туч. Сырой ветер цеплялся за края курток, подгибал капюшоны прохожим, гнал по улицам запах мокрого асфальта и пробирал до костей.       Я вышел из автобуса на остановку раньше — не потому что хотел прогуляться, а потому что в этот раз знал дорогу. Ноги вели сами, будто тело запомнило маршрут быстрее головы. Почти незаметная дверь всё ещё выглядела так, словно за ней должны были торговать подержанными винилами или хранить оборудование какого-нибудь полулегального радио. Ручка поддалась — было открыто. Проём, как и прежде, заставил меня чуть наклонить голову, будто в приветствии этому месту.       На этот раз Даймонд не встречала. Да и к лучшему. Было странное облегчение в том, чтобы не чувствовать на себе её взгляд прежде, чем успеешь собраться с мыслями. Подъём по узкой лестнице был коротким, и уже через минуту я оказался в знакомом зале: бетонные стены, растения с блестящими листьями, тёплый рассеянный свет, старающийся стереть холод улицы. Только моргающий красным глазок камеры, которую я приметил в прошлый раз, по-прежнему следил за мной, как недоверчивое животное, что глядит из укрытия.       Ди была на своём месте за стойкой. Только сегодня… она была иной. Было в ней что-то похожее на эти тяжелые осенние дни — туманные, не до конца проснувшиеся вне зависимости от времени за окном. Тёмные пряди прилипли к щекам, а света в помещении было слишком мало, чтобы прогнать темноту под её глазами. Взгляд был направлен в монитор, но она не читала — скорее, смотрела сквозь экран. Пальцы сжимали бумажный стакан с кофе, как будто удерживали нечто ценное и хрупкое.       Я стоял, не решаясь подойти. Вглядывался. Вспоминал. В тот раз воздух рядом с ней пах карамелью, прилип к воспоминаниям. Витал вокруг он и теперь, выбивался даже несмотря на главенствующий запах кофе. Также пристал ко мне и образ из сна. Я не был уверен, Ди это была или Мари… Память упрямо расплывалась. Вроде бы не она. И всё же сейчас, смотря на неё, я ловил отголоски сомнения. Хотелось подойти прямо и поймать её, сказать — «ты была там», но это было бы полнейшей глупостью.       Наверное, нужно было в принципе сказать хоть что-то. Не из вежливости — просто, чтобы разомкнуть паузу, войти в её поле видимости. Но она упорно не смотрела или замечала, но как замечают собственное отражение в стекле. Наконец, взгляд поднялся, столкнулся с моим. Ни удивления, ни раздражения. Скорее, спокойная, ледяная констатация.       — Подпишите, — сказала она просто, с хрипотцой, присущей недоспавшему или слишком долго молчавшему человеку.       Пришлось подумать секунду, чтобы понять, чего от меня хотят, затем я сделал шаг к стойке, взял ручку. Почерк вышел неровный, непривычный — пальцы чуть дрожали то ли от холода, то ли от выпитого за день количества кофе.       Проверив правильность данных, она вновь углубилась в планшет, исчезая за экраном.       Заняв кресло в приёмной, я огляделся и подумал, что пространство вокруг было тихим, почти пустым. Время тянулось так медленно, что свет стал казаться слишком ярким для вечера. И даже в удобном кресле ощущение расслабленности всё не наступало. Взгляд периодически метался от стойки регистрации к двери в попытках понять, что меня так сильно беспокоило. Возможно, то, что я был один. Кажется, в списке было несколько других участников, но подходить и смотреть список означало вновь взаимодействовать с Даймонд, так что я продолжал раскручивать клубок нарастающей тревоги.       Внезапно за дверью послышался шорох, за ним — звучный и жесткий голос доктора Найтингейл:       — …Тот факт, что вы употребили вещества перед тестом, сделал результаты неполными и подверг вас колоссальному риску. Понимаете, мистер Блэк, нам нужен полный контроль.       — Да я только травы покурил, — пробормотал тот, кого звали Блэк в ответ. — Она ж расслабляет…       Найтингейл, не меняя интонации, продолжала:       — Мы работаем с тонкими процессами, и даже небольшие отклонения могут повлиять на результаты. И ваши вредные привычки в том числе. К сожалению, мы не можем продолжать сотрудничество.       — Я понимаю, доктор… Спасибо, что объяснили, извините, — наконец сказал парень.       Дверь открылась. Вышел невысокий, растрепанный парень в свитере с выцветшей эмблемой университета. Он выглядел вымотанным, как будто только что пережил нечто тяжёлое, и, судя по его выражению лица, реальность для него была слишком громкой. Парень вытер взмокший лоб, у него немного дрожали руки. Тот на секунду замер, переводя дикий взгляд покрасневших глаз с Джулиана на девушку за стойкой, и, не сказав ни слова, поспешил к выходу. Доктор кивнула мне, затем подошла к помощнице и что-то заговорила ей на ухо.       Я же посмотрел на часы, показывавшие без пяти восемь и снова поддался сомнениям. Что-то в этой ситуации было странным. Время сбора ведь было было общее для всех. Или я что-то перепутал? Я ещё раз проверил письмо, не пропустил ли что-то — вложение, изменение, отмену. Значит, кто-то еще прошел раньше? Другая группа?       Вдруг доктор Найтингейл обратила взгляд ко мне.       — Мистер Фаулер, — её голос был ровным, без малейших признаков осуждения. — Вы можете пройти в комнату. Мы скоро начнём.       Меня ждали, уже хорошо. Я поднялся с кресла, чувствуя, как облегчение накатывает волной. Доктор Найтингейл развернулась и направилась в сторону двери рядом со стойкой регистрации. Ди двинулась следом, почти беззвучно. Словно тень, лёгкая и прозрачная, та проскользнула в проём, пошла по лестнице. Всё в её теле говорило об усталости, но двигалась она точно, словно заучила пространство так, что даже выключи свет, она бы нашла верный путь. Перед глазами снова вспыхивал сон, где она также вела меня вперед.       — Мы хотели бы немного изменить формат, — вдруг заговорила доктор Найтингейл, не сбавляя шага. — Ваши результаты, Джулиан, были… крайне любопытными.       — Любопытными? — повторил я, чувствуя, как напряжение медленно возвращается, но теперь уже вперемешку с интересом.       — У вас была необычная реакция в прошлый раз. Чрезвычайно высокая степень погружения, быстрая фаза перехода и… — она бросила на меня взгляд через плечо, — глубокая эмоциональная отзывчивость на внутрикадровые образы.       В отличие от ночного сна, в конце лестницы нас ждала простая и неприметная белая дверь. Её ручка щёлкнула, открывая знакомое помещение, слишком камерное, чтобы быть официальным, но в то же время продуманное. Тепло приглушённого зелёного на стенах, выцветшего и мягкого, не бросалось в глаза, успокаивало. Всё также в центре был круг из шести кресел, сейчас — пустых. Ни студентов, ни записей, ни намёка на группу. Только мерцающий свет, тишина и еще не выветрившийся запах присутствия прошлой группы. Ди прошла в комнату за стеклом, оставляя нас с доктором для разговора между собой.       — Приятно слышать, что я не зря пришел, — произнёс я негромко. — И, как помню, Вы упоминали, что состав группы может быть изменен. Мы ожидаем новых участников?       — Исходя из предыдущих результатов, мне хотелось бы провести с вами отдельную сессию, — сказала доктор Найтингейл, не оборачиваясь. — Без отвлекающих факторов. Один участник, полная фокусировка.       Я почувствовал, как где-то в груди что-то сжалось.       — И так будет всегда?       — Разумеется, нет, — она чуть повернула голову в профиль. Голос её был мягок. — Всё важное происходит в сравнении. В динамике. Иногда вы будете наблюдать за другими. Иногда — за собой. Только так вы сможете приблизиться к подлинному пониманию процессов, о которых мечтают десятки исследователей… но которых не могут коснуться.              Она подошла к стеклу, за которым белым пятном горела лаборатория. На фоне строгих очертаний приборов её фигура выглядела естественно-сдержанной, элегантной.       — Видите ли, Джулиан… вы не просто участник. Вы исключение. Мы редко сталкиваемся с кем-то, кто обладает такой природной чувствительностью к фазам сна. Этому не обучаются.       Доктор Найтингейл повернулась ко мне, сложив руки за спиной.       — Я не думаю, что вы пришли сюда ради банального научного зачёта. Вы ведь не из тех, кто соглашается на поверхностные объяснения, правда? Вы хотите копнуть глубже. Хотите разбираться. И у вас есть шанс — не просто пройти через эксперимент, но и стать его частью. Настоящим исследователем.       Слова повисли в воздухе — как вызов.       — Отдельная сессия — это не только проверка. Это уникальная возможность, которую я хотела бы вам предложить. Разумеется, вы можете участвовать лишь в групповых занятиях, но тогда придется ждать более поздних дат, пока все группы второй стадии будут сформированы.       В горле пересохло, хотя ничего угрожающего сказано не было. Только… предложено. Как честь, тайна, к которой допускают не всех. Отчего-то, однако, казалось, будто любой ответ будет неверным. Я отвёл взгляд к креслу за стеклом, посмотрел на Даймонд, почти подготовившую кушетку.       — Если это поможет… исследованию, — медленно проговорил я, — то, думаю, да. Я готов.       — Именно этого я и ожидала от вас, Джулиан, — кивнула доктор. — Любознательность — самая красивая из человеческих слабостей.       Доктор Найтингейл неторопливо опустилась в одно из кресел и кивнула на папку в моих руках:       — Вы принесли дневник?       Я молча передал ей тонкий блокнот. Он выглядел почти новым: несколько страниц в начале были заполнены — скупо, неуверенно.       Дата. Время.       «Ничего не видел.»       «Ничего.»       «Чёрные пятна. Тонкая серебряная линия.»       И лишь под последним коряво выведенное dormiens vigila.       Доктор скользнула по страницам взглядом, но никак не отреагировала. Вместо этого она мягко закрыла блокнот и подтолкнула ко мне, чтобы я забрал.       — Это хороший старт, — сказала она. — Привычка наблюдать — уже шаг вперёд. Но в следующий раз постарайтесь не просто фиксировать даты. Записывайте сюжеты. Даже если они вам кажутся бессмысленными. Или пугающе абсурдными. Иногда бессмысленное говорит о вас больше, чем вы готовы признать.       Я кивнул. Неуверенно. Как будто сдавал работу и не знал, поставят ли зачёт.       — Вы готовы?       Она встала, а я подошёл к двери комнаты сна.       — Ди вам поможет.       Пришлось сменить толстовку на тонкую медицинскую рубашку в раздевалке. В лаборатории всё было почти как в прошлый раз, но теперь тут было более прохладно, а пространство стало глуше, либо мне казалось, что стены слегка давили. Ди стояла у приборов, освещённая точечным светом, как картина в тёмной галерее. Белый халат подчеркивал её тонкую талию и фарфоровую кожу, а в движениях была отстранённая грация.       — Присаживайтесь, — сказала она, не глядя, когда я занял место. — Ремень чуть выше груди, вот сюда.       Я послушно лёг на кушетку. Ди, с профессиональной точностью, начала подключать датчики: виски, ключицы, запястья. Пальцы её были холодны, но уверены. Ни одного лишнего движения. И только тогда я увидел, что дневник не был заполнен.       — Надо записать дату и время. Я… — я замер, вдруг поняв, что уже не могу двигаться, не нарушив порядка датчиков. — Поможете вписать? Время начала, просто… рядом с сегодняшним.       Она кивнула, склонившись над страницей. Запах кофе и карамели.       — Dormiens vigila… — прочла она полушёпотом.       Я вздрогнул.       — Это что-то, что имеет значение?       Она не ответила сразу. Только потом, всё ещё глядя на строчку, сказала:       — «Бодрствуй во сне». Или… «будь бдителен, пока спишь».       Пауза.       — Что вы видели? — спросила та с беспокойством.       Я хотел что-то ответить, но свет в комнате вдруг погас. Остался только инфракрасный отблеск приборов — всё стало красным и чёрным, как в негативе. Где-то в наушниках всплыла музыка... или почти музыка: мерцающий гул, похожий на пение птиц. Он обволакивал, затягивал.       Ди исчезла, а я закрыл глаза.       Меня снова сопроводило ощущение падения — медленное, ленивое, как будто кто-то подхватил и нёс вниз сквозь воду. Но не холодную — тёплую, плотную, как жидкое стекло. А потом — внезапная легкость. Я стоял на земле. На пересечении трёх троп.       Тропинки были узкими, поросшими мхом, будто их давным-давно никто не топтал. Лёгкий ветер колыхал высокую траву, и в нём был запах — тонкий, сладковатый, как палёный ладан, но со сливочной ноткой, почти уютной. Это было удивительно: я чувствовал аромат так, как никогда не ощущал его.       Впереди темнел лес. Его кроны тянулись ввысь, к нереально живому небу с тянущимися от горизонта разводами, что напоминали бензин, разлитый в воде. Страха, впрочем, не было, как и ощущения, что мир вот-вот развалится. Я просто шёл вперед.       На каменном постаменте, посреди перекрёстка, лежал свёрток — плотная белая ткань, завёрнутая слишком аккуратно, как чей-то подарок. Я подошёл. Свёрток был прохладен на ощупь. Я развернул его. Внутри — старинный ключ: массивный, покрытый патиной, с головой ворона на навершии. Под ним — записка.       Каллиграфическим почерком было выведено: «Дверь»       Я машинально огляделся. Дверей не было. Только лес, дорога… и чувство, что я здесь был не один.       Прошло тягучее мгновение, прежде чем я распробовал новое ощущение. Не страх, не тревога. Это было возбуждённое, детское предвкушение — как перед игрой, где ты только начинаешь и ещё не знаешь правил. Я сжал ключ — тяжёлый и реальный — и двинулся вперед.       Деревья расступались, будто сами давали мне путь. Тропинка вела к одинокому фонарю. Он не светился, но выглядел древним, как будто стоял здесь веками. Его стекло было мутным, покрытым копотью и тонкой сетью трещин. И внезапно — вспышка.       Фонарь загорелся. Свет был странным — не белый, не жёлтый. Он отливал лунным перламутром, будто внутри горела жемчужина. В этот момент я уловил движение. Среди деревьев, в самом краю поляны, промелькнула фигура — высокая, стройная, будто сотканная из полупрозрачных теней. Она исчезла в следующую секунду, но я понял, что нужно было следовать за ней.       И тогда я увидел дверь.       Одинокая, массивная. Без стен, без дома. Просто стояла в воздухе, словно пространство решило, что ей здесь быть. Она была вырезана из тёмного дерева и покрыта замысловатыми узорами — круги, вписанные друг в друга, линии, образующие то ли глаз, то ли спираль.       На алебастровом обрамлении в треугольнике сверху было высечено золотом:

«Dormiens Vigila»

      Слова пульсировали. Словно кто-то пытался напомнить мне, кто я. Бодрствуй… во сне? Я вспомнил, что спал, но специально коснулся кармана. Ключ был на месте. Когда я шагнул ближе, воздух вокруг стал плотнее. Всё замерло.       Ключ легко вошёл в скважину и повернулся почти бесшумно — будто дверь давно ждала этого. Механизм щёлкнул, неохотно, как если бы он не открывался столетиями. Я толкнул створку. За ней не было коридора или чего-то волшебного. Только пустота — тёплая, медленно дышащая. Но когда я сделал шаг, всё изменилось.       Я оказался среди стен из листьев. Они были необычными: багрово-красными, как перья редких птиц, с легким металлическим блеском. Листья мерцали, будто под кожицей по маленьким жилкам у них текла кровь. Слишком живые. Я не сразу понял, где нахожусь — потом заметил: это лабиринт. Стены уходили ввысь, переплетались, изгибались, образуя проходы, казавшиеся бесконечными.       Над головой висела луна — не привычная, а выжженно-белая, с тёмным венцом, как клякса чернил на промокашке. Земля под ногами была покрыта красной пылью. Я шёл вперёд, чувствуя её сухой хруст. Поворот. Ещё один. Ощущение времени исчезло — словно его вычерпали из воздуха, как воду из старой чаши. Всё стало вязким, застойным, как в болотной тине: ни звука, ни движения, ни даже эха собственных шагов. Только сердце, одинокое и осторожное, будто и оно боялось нарушить покой.       Я сворачивал в новый поворот — и вдруг остановился. На внутренней стороне изгороди, прямо на глянцевой коже листвы, кто-то процарапал знак: круг, рассечённый пополам горизонтальной чертой. Под ним — едва различимое слово, будто написанное углём: Dilue.       Будто мне что-то это могло сказать... Но я шагнул дальше. Лабиринт становился всё тише, будто сам поглощал звук. Появился ветер — не освежающий, а ледяной, режущий кожу. Он не дул снаружи, а, казалось, исходил из самих кустов, из земли, из той самой чернильной луны наверху, которая теперь казалась не спутником, а глазом. Каждый поворот вёл глубже, и всё плотнее на плечи ложилось молчание. Такое, что начинало звенеть в ушах.       Потом я услышал шорох. Нет, шепот — будто кто-то шевелил губами совсем рядом, но слов не было. Я обернулся. Никого. Только красные стены, высящиеся в полумраке. Я ускорил шаг. Через несколько поворотов — новый знак. Царапины глубже, будто сделанные когтями: Collige.       Слова… как из ритуала. Или из проклятия... И тогда я увидел — на земле впереди уже темнело пятно. Кровь? Нет — жидкость гуще, вязкая. Она вытекала из-за поворота. Я замер. Сделал шаг — и услышал хруст. Сначала один. Потом второй. Как будто кто-то шёл по сухим костям. Медленно, со скрипом, что-то выдвинулось из-за угла. Слишком высокое. Слишком тонкое. Слишком неправильное.       Я не различал деталей — лишь очертания: как будто из плоти вытянули свет, и осталась только густая тень, дрожащая от необузданной ненависти. Фигура не шла. Она скользила.       Я отшатнулся. Повернулся — и лабиринт больше не был прежним. Проходов стало больше. Они тянулись, петляли, дышали. Кусты шевелились — не от ветра, от движения.       Сон начал меняться. Или это был уже не сон? Я рванулся вперёд. Но всё будто сжималось. Воздух стал вязким. Вдох — как через воду. Я знал: если оно коснётся меня — всё закончится. Или начнётся. Но не так, как я хотел.       Фигура приблизилась. Я успел только увидеть, как её черты… сложились в подобие лица. Не человеческое. Только контур. Только глаза, сияющие как два фонаря. Она обхватила меня за горло, мне стало нечем дышать.       И в этот момент — взрыв белого.       Когда зрение вернулось, я стоял на коленях — в другой части лабиринта. Всё было не так. Тишина стала плотнее. Стены — выше. А в воздухе пахло озоном, как после удара молнии. Передо мной — новый знак, на самой земле. Слово: Redime. И рядом — следы, будто выжженые пеплом, ведущие влево.       Подняв глаза, я увидел другую фигуру. Мягкая, почти призрачная, знакомая. Это ведь она вела меня к двери? Та не приближалась. Просто ждала. В её руках что-то светилось. Сфера? Хотя она и не имела глаз, я ощущал, что меня изучают, но без враждебности.       Я встал, шагнул вперед. Силуэт не шевельнулся. Только чуть наклонил очертания головы — в сторону другого прохода, направо. Я замер. Влево вели следы и слово. Вправо — кивок головы.       Что оно имело в виду? Что правильный путь — там? Или ловушка? Выбор был интуитивный. Поспешный. Я пошёл направо.       Прошёл несколько шагов — и стены вокруг сжались, как лёгкие перед спазмом. Сфера в руках фигуры потухла, и она исчезла, как мираж. А когда я поднял глаза, та, вторая тень уже была передо мной.