Что происходило в ломбарде ночью

Когда близнецы Пайнс были маленькими, во времена, когда тесная загроможденная комнатка семейного ломбарда казалась им огромным извилистым лабиринтом – в эту давнюю позабытую пору они любили играть в одну игру. Ночью, пока родители и дедушка, который был тогда еще жив, спали, братья выбирались из постелей, и, гася смешки в ладонях и шикая друг на друга, выскальзывали из спальни. На цыпочках, прислушиваясь, будто пугливые зверьки, крались они по темному коридору и лестнице на первый этаж. Это путешествие само по себе было захватывающим, ведь дом, разумеется, кишел привидениями. Заблудшими душами, что заложили в ломбард последнее добро и все до копейки спустили на выпивку и азартные игры, неупокоенными мамиными клиентами, у которых не сбылись предсказания, и просто всякими домашними духами. Они шептались по углам, копошились в стенах, выглядывали из-за картин, дразнясь, и снова пропадали, пугали из-за угла, скрипели половицами и капали водой в пустой ванной. В стороне от этой возни держался степенный призрак бабушки Пайнс, умершей совсем молодой, при родах. Она только провожала внуков взглядом со своего маленького фотопортрета в овальной рамке и иногда едва заметно улыбалась. Однако самый опасный отрезок пути лежал на первом этаже, между лестницей и бархатной портьерой, что отделяла жилую часть дома от ломбарда. В этом коридорчике находились двери в спальни взрослых, встреча с которыми посреди ночи сулила куда больший урон, чем забавы привидений. Но самое главное ждало, конечно, за портьерой. Миновав эту последнюю преграду, мальчики выходили к узкому проходу, петлявшему среди антикварных комодов, высоких как дома книжных и платяных шкафов, приземистых буфетов, столов и столиков, тумб, скульптур и расписных ваз, и выводившему к витрине и уличной двери. Это был единственный путь с известным концом. Куда заведут остальные, все эти маленькие тропки, сворачивавшие с главной тропы, никогда нельзя было предсказать, как и то, удастся ли оттуда вернуться. Поэтому братья всегда имели при себе путеводную нить: клубок алой шерсти, который позаимствовали когда гостили однажды у бабушки – другой бабушки, еще живой, бабушки Романофф, маминой мамы. И с этой нехитрой страховкой отправлялись на поиски чудес. Пропуская между пальцев колючую нить, бродили они по тусклым закоулкам, куда едва доставал из окна свет уличных фонарей. С потолка свисали, будто сталактиты люстры с хрустальными подвесками, что слегка позвякивали от сквозняка или от чего другого. Бывало, ничего путного близнецы не находили, и просто блуждали в потемках, сами похожие на парочку привидений. Но порой им все-таки попадались стоящие вещи. Например, старый винный шкафчик, одержимый настоящим диббуком. Тот вселялся в них по очереди и болтал их устами всякую чушь и ругался плохими словами. Или марионетки, которые, если долго смотреть на них, начинали двигаться сами собой. Японские театральные маски, что корчили им страшные рожи. Магические книги в кожаных переплетах с золотым тиснением. Шарманка, заставившая их плясать до рассвета. Дудочка, которая сама наигрывала колыбельные. Потайная дверь с бесконечной лестницей – они так и не узнали, куда она вела, потому что нить кончилась и продолжать без нее они не решились. А как-то раз – это было в ту осень, когда они пошли в начальную школу – в здоровенном сундуке обнаружился голем. Стэнфорду даже удалось оживить его с помощью одной из магических книг. Правда, тот сбежал, разбив витрину. Впрочем, отцу дело представлялось иначе. Он посчитал это неудавшимся ограблением. Будто бы в сундуке имелось второе дно, где спрятался вор. Сообщники принесли сундук сюда и отдали за бесценок. А ночью грабитель вылез, дабы свершить свое черное дело. – Как Троянский конь! – заметил начитанный Стэнфорд. – Круто! – оценил Стэнли. – Нас чуть не обчистили, а вы! – закричал тогда отец и угостил их подзатыльниками. Однако на его счастье ограбление все же не задалось. Преступник увидал хозяйских детишек и дал деру. Одно дело кража, совсем другое – заставить молчать двоих детей. На такое он, видно, не подписывался. После того случая ночные вылазки перестали быть их маленькой тайной, и все волшебство как будто выветрилось, упорхнув в разбитую витрину вслед за големом. Привидения разлетелись, лабиринт съежился, из всех путей остался лишь тот, что с известным концом, и отныне чудеса приходилось искать снаружи. Но это уже совсем другая история. И до нее было еще далеко, когда золотые часы, что стояли на мини-баре красного дерева где-то в глубине лабиринта, пробили полночь, и наступило тридцать первое декабря, канун Нового года. Близнецов он застал сидящими на полу перед мини-баром. У Стэнфорда на коленях лежала старинная толстая книга, а Стэнли светил в нее карманным фонариком. Пергаментные страницы, тронутые тлением, были исписаны загадочными символами, обрамлявшими изображения сосудов: пузатых, узких, длинных, коротеньких, прямых и завивавшихся спиралями, с ножками, с ручками, и без, и во всех пузырились неведомые жидкости. Дверцы мини-бара были распахнуты, а внутри стояла мамина эмалированная кастрюлька, чуть подкопченная со дна и накрытая крышкой. Стэнфорд указал на один из рисунков в книге – чашу, из которой лился золотой свет. – Паиня – феть маи воня, – сказал он брату. – Вая, – ответил тот, и навел фонарик на кастрюльку. Они разговаривали на языке, которого никто кроме них двоих не понимал, на своем собственном языке. И не столько потому, что занимались тут чем-то секретным, сколько по привычке. Выражаться так было легче и быстрее, и, оставаясь наедине, они предпочитали стэнский – так они его называли – тому сложному языку, на котором общались со всеми остальными. Они не помнили, как возникло это разделение. Просто их детский лепет почему-то породил не один язык, а два, как когда-то не один, а двое родились от одной яйцеклетки. Стэнский изобретался на ходу, рос вместе со своими создателями и единственными в мире носителями, первыми и, похоже, последними, ведь никто больше не мог ему научиться. Даже дедушка, который кроме английского знал еще немецкий, два еврейских языка и латынь, и тот не мог его освоить, и только забавлял внуков неуклюжими попытками. В конце концов он бросил это дело, заявив, что они сами не понимают чего лопочут, и просто придуриваются, чтобы поднять его на смех. Но они, конечно, не придуривались. И не видели в стэнском ничего трудного. И правда, он был устроен просто, даже аскетично. Обходился без устойчивых грамматических конструкций – если у него и существовало хоть одно правило, то оно заключалось в том, чтобы говорить в первую очередь самое главное, а потом остальное в порядке важности. Спектр падежей, времен, лиц, чисел и прочих подобных надстроек ограничивался необходимым минимумом. Да и запас самих слов был невелик. Многие из них охватывали несколько понятий, и смысл зависел от ситуации. Да, этот язык был лишен подробности, и недосказанность вынуждала говорящих на нем догадываться, домысливать и подразумевать. Оттого-то и было так тяжело проникнуть извне в эту слаженную систему полунамеков и полутонов. Звуковые особенности тоже не облегчали задачу. Разговор всегда шел в быстром темпе и только привыкшее ухо могло уловить нюансы в произношении, характерные паузы, тоновую окраску, и извлечь суть из потока объеденных по краям и сглаженных до неузнаваемости слов. Для прочих ушей все это звучало как полнейшая тарабарщина. Именно поэтому ни один из обитателей лабиринта, кто мог подслушивать близнецов у мини-бара, ничегошеньки не понял из той короткой фразы, что Стэнфорд бросил брату. А означала она примерно следующее: «Правильно приготовленная смесь должна излучать мягкое равномерное свечение». Ответ же Стэнли в данном случае можно перевести как «Давай уже заглянем под эту чертову крышку». – Нидевя, ниня феть, – сказал Стэнфорд, кивнув на фонарик. Это означало: «Выключи, а то мы не поймем, светится оно или нет». Стэнли выключил, и в полумраке, разбавленном лишь бледными отсветами с улицы, что нечаянно забрели в этот укромный уголок, тихонько звякнула крышка. О да, светилось как надо. Мягкий равномерный золотистый отблеск озарил лица мальчиков. Они улыбнулись друг другу, Стэнли протянул брату ладонь и тот хлопнул по ней. Содержимое кастрюльки было не чем иным, как собственноручно приготовленным по рецепту средневековых алхимиков «Порошком для потешных огней». Но не только успех в столь сложном деле радовал юных чернокнижников-дошкольников, а еще и то, как ловко проскользнули они между монументальными буквами закона. Ведь городская управа, по чьей милости в Пляже Стеклянных Осколков нельзя было достать ни одного фейерверка, запрещала для частного использования именно что фейерверки, а также петарды и бенгальские огни. Но ни слова не говорила против потешных огней или порошков для них. Поразительно, на что способны двое детей, по-настоящему увлеченных праздничным поджигательством. Даже зарыться в бюрократические дебри городского устава и найти там лазейку. Даже, вооружившись дедовым латино-английским словарем, отыскать в раритетных гримуарах подходящее снадобье. Даже добыть некоторые необычные ингредиенты, каких не сыщешь в местной бакалее. В первую очередь звезды – для искр. Их ловили, налив на дно кастрюльки воды и подставив ее под ночное небо. А когда звезды там отразились, быстренько захлопнули крышку. Оставалось только слить воду через узенький зазор, придерживая звезды крышкой, как делала мама, когда варила макароны. Далее, согласно рецепту, требовался гром – чтобы хорошенько взорвалось. Для этого они изо всех сил били ложками в кастрюлю, полную звезд, как в бубен, и на всякий случай пританцовывали будто шаманы, призывающие грозу. И хотя действо это предусмотрительно совершалось днем, чтобы никого не разбудить, их все равно оставили тогда без вечернего телевизора. Больше всего вопросов вызвал мертвый огонь, который должен был все это скрепить. С живым, чтобы оживить, понятно: поджигаешь – и все дела, это в самом конце. А вот мертвый… Да, в тот момент они чуть не сдались. Но потом Стэнфорда навела на мысль дедушкина курительная трубка, а точнее пепел, который он оттуда вычищал. Ведь это и был мертвый огонь – то, что сгорело! Во всяком случае, ничего другого они не придумали, а время поджимало. Спалили на заднем дворе парочку старых газет, всыпали пепел к остальным ингредиентам, перемешали и, спрятав в темном безопасном месте, то есть в мини-баре, что пылился в ломбарде с незапамятных времен, оставили зреть на три дня, как велел рецепт. И вот сегодня наконец оно дозрело. Следующий час братья начиняли золотым порошком втулки от туалетной бумаги, которые подготовили заранее. Снабдили фитилями и заглушками, ярко раскрасили, и написали на каждой одну и ту же надпись, зато с разными орфографическими ошибками: «Потешные огни». Чтобы сразу была видна непротивозаконная природа этих изделий. И когда часы на мини-баре пробили час пополуночи Стэнли запечатал последнюю втулку, поставил ее в ряд к остальным, и сказал, любуясь разноцветным арсеналом: – Бах титьвю! Что означало: «Рванет как Четвертого июля!» Завтра, точнее уже сегодня они привяжут к ногам каждый по полдюжины «огней» – по три на ногу, замаскируют это дело выходными брюками и таким образом пронесут их к бабушке на ее новогодний ужин. И потом, когда взрослые наедятся, напьются и потеряют бдительность, они вдвоем прошмыгнут на балкон и устроят такой салют, какого еще не видало небо над их сонным городишкой!