Ожидание

Их ждали у бабушки к вечеру, но дразнящее предчувствие праздника ощущалось в доме с самого утра. Им веяло от накрахмаленных рубашек и отутюженных со стрелками брюк, что появились в комнате близнецов, пока они досыпали остаток ночи. От их начищенных ботинок. От таблички «Закрыто» на двери ломбарда и от молчания дверного колокольчика. И особенно от большой корзины с голубым атласным бантом, выставленной на буфет и накрытой белой салфеткой. Мама использовала эту корзину для гостинцев, и конечно, мальчики, спустившись к завтраку, не смогли пройти мимо. Они замерли над нею, гадая, что же там может быть, причем у каждого в мыслях возник образ любимой сладости. «Желейные бобы!» – подумал Стэнфорд. «Арахис в ирисе!» – подумал Стэнли. «Желейные бобы с арахисом в ирисе!» – подумали оба, сойдясь взглядами над голубым бантом. И хотя в корзине ни того ни другого не оказалось, глаза их все равно заблестели и восторженные вздохи сорвались с губ когда Стэнли приподнял салфетку за кружевной уголок, и тепло, что под нею томилось, обдало их лица, и дурманные запахи свежей выпечки и миндаля окутали их невесомыми объятьями, и из-под белого покрова показались румяные, витые с золотыми ореховыми прослойками ругелах. Но Кэрин Пайнс слишком хорошо знала своих сыновей, чтобы оставлять такое богатство без присмотра надолго. И когда некий вероломный замысел только начал созревать в их коллективном бессознательном она уже объявилась на кухне в бигуди и халате и пресекла преступные поползновения. Тут же началось отчаянное вымогательство. Братья явно унаследовали артистический талант матери, и если бы она не помнила в красках, как самолично рожала их, то искренне уверовала бы, что перед ней двое несчастных сироток, круглых как дырка от бублика, без единой родственной души в этом жестоком мире, умирают от голода и холода, и единственное, что может их спасти – это парочка ругелах. – Ладно, ладно, вот пристали! – сдалась она наконец. – Но только парочку! В кондитерской с меня содрали доллар с четвертью за три фунта, не хватало еще, чтоб вы все растаскали! Доллар с четвертью – это было приличное состояние. Это двадцать пять пакетиков желейных бобов или арахиса в ирисе. За такие деньги это должно быть очень вкусно. И когда мама с какой-то особой предпраздничной суетливостью усадила их завтракать чуть подгорелой кашей они съели ее быстро и безропотно, лишь бы поскорей отведать драгоценное лакомство. И вот перед ними на блюдце с потертой золотой каймой лежали, одинаковые как отражения, два крученых полумесяца тончайшего теста с начинкой из перетертого с сахаром миндаля, украшенные лепестками миндальной стружки. – И поживей, тебе уже к бабушке пора, – сказала мама Стэнфорду, цепко его оглядела, поджала губы на нечесаные волосы, и умчалась, видимо, за гребнем, прихватив корзинку от греха подальше. Мечтательное выражение, что расцвело на его лице при виде ругелах, увяло, плечи поникли, и праздник больше не вызывал в нем волнительного предвкушения, а только колкую и назойливую как зубная боль тревогу. Увлеченный алхимическими хлопотами, зачарованный миндальным мороком, Стэнфорд позабыл о пугающем деле, которое ему сегодня предстояло. Он и правда должен был пойти к бабушке раньше остальных, чтобы успеть отрепетировать с нею пьесу на фортепиано. А потом, когда соберутся гости – а там будет не только их семья, но и многочисленные бабушкины друзья – ему придется играть перед ними всеми. Уж очень захотелось бабушке, которая некогда гастролировала с концертами, а теперь давала уроки музыки, продемонстрировать «выдающиеся способности», которые она обнаружила однажды у внука и с тех пор усердно взращивала. Стэнфорд не был таким уж страстным любителем музыки. Ему, пожалуй, нравилась организация ее структуры, царившая в ней стройная упорядоченность. Разбираться в этом было занятно. Что до практики, то поначалу лишь поощрения бабушки могли усадить его на круглый крутящийся стул. Но с первыми успехами его увлек процесс учебы, совершенствования техники, хотя осваивать и раз за разом, повтор за повтором отрабатывать приемы игры было нелегко и даже болезненно. Он питал сложные чувства к торжественно черному, как гроб и столь же неумолимому бабушкиному пианино, которое хотел порой спустить с балкона, как в мультиках показывают, но в основном стремился покорить. И проводил за этим строптивым инструментом без счету часов. Один, без Стэнли. Бабушка считала, что он отвлекается, когда брат поблизости. Сам Стэнли, по ее словам, не был вовсе без слуха и без рук, но ему не хватало усидчивости, чтобы заниматься. На круглом стуле он только крутился, до всего остального так и не дошло. Эти часы были единственными, что близнецы проводили врозь, и тем приятнее было потом снова видеться. И все бы ничего, кабы не этот злосчастный «концерт», при мысли о котором у Стэнфорда живот сводило. Какие уж тут ругелах. Тем временем Стэнли, чей желудок не обременяли никакие расстройства, тихонько млел, запихнув свою долю в рот целиком и раскусив упоительно сладкую сердцевину. В блаженстве он на миг воспарил душой куда-то ввысь, а телом почти сполз со стула, и вдруг заметил, что брат к угощенью не притронулся, а лицо состроил такое будто перед ним добавка каши. Стэнли подтолкнул его легонько локтем и, указав липким пальцем на тарелку, спросил, в чем дело. Рот его, облепленный в уголках миндальными стружками, был все еще набит, и даже Стэнфорд с трудом разобрал его стэнский. Вздохнув тоскливо, он ответил тоном мудрым и печальным, каким младенцы глаголют истину: – Бу фать говя ниам ям. Что означало: «Даже самый вкусный кусок не лезет в горло, сжатое от страха». И поведал, отчего у него пропал аппетит. – Похягяхь кутя паить, – подытожил он, уставившись на свою шестипалую руку. – Ном паить! – воскликнул Стэнли, на что брат лишь уныло пожал плечами. Те редкие встречи с другими детьми, которые он пережил за свою короткую жизнь, показали, что нет, не нормальные. – Куть яядевя – ниня паить! – Стэнли доводилось пару раз послушать, когда они бывали у бабушки всей семьей. И ему искусство брата извлекать из этих одинаковых черно-белых кнопочек нечто столь непостижимое и прекрасное как музыка казалось волшебством, какому не научат магические книги, и каким вообще не каждый способен овладеть, взять хотя бы его самого. Тут вернулась мама с гребнем, и Стэнфорд, чтобы не быть невежей перешел на английский: – Так это при своих, – голова его задергалась как у марионетки вслед маминой руке в волосах. – А перед такой кучей народу я никогда не играл. Что если я облажаюсь? – Да брось, ты ж вундер-киндер! Как тот парень в парике, который в четыре года так сыграл, что его тут же на французской королеве женили! – Знаешь, ты немного напута-АЙ! – это гребень застрял в его вихрах. – А, неважно, – махнул рукой Стэнли, – Главное, ты не хуже него на пианино сбацаешь, правда, мам? – Правда, – она сунула гребень, лишенный пары зубцов, в карман халата. – Ну все, иди, одевайся! Когда братья спустились в «опасный» коридор, где в уголку стоял узенький гардероб для верхней одежды, Стэнфорд пребывал уже в лучшем настроении. Все благодаря «потешным огням», что скрывались под его нарядными брюками. Закрепляя их скотчем чуть повыше лодыжки, он представлял, как полетят они со свистом, оставляя яркий дымный след, будто космические ракеты, и как красиво рассыплются искры в ночном небе, и на губах его сама собой заиграла улыбка. И даже если он выступит плохо, если публика забросает его объедками с праздничного стола, а бабушка скажет, что ошибалась, и нет у него никаких способностей, их салюта никто не отменит. В конце концов, Стэнфорд все-таки съел ругелах, который брат прихватил для него с кухни, и жизнь уже не казалась такой беспросветной. И вдруг, потянувшись за пальто, он услышал мамин окрик: – Стой! И замер. Как и Стэнли у подножья лестницы. Они переглянулись. Один и тот же заячий испуг мелькнул в глазах обоих: попались! Откуда-то она прознала о контрабанде в штанах. Может мама правда ясновидящая, а не просто дурит народ? И теперь плоды тяжкого труда бессонными ночами будут конфискованы без суда и следствия! Вряд ли она купится на их жонглерство терминами. Это могло сработать с полицией, ведь, как было известно всем, кто смотрел по телевизору детективы, в том числе и близнецам Пайнс, в полиции одни идиоты. А мама идиоткой не была. Но то ли третий глаз у нее сегодня замылился, то ли еще что, а тайна, которую хранили брюки ее сына так и осталась тайной. И все же кое-что в его экипировке поменялось. – Стэнфорд, милый, я хочу, чтобы ты надел это! И мама выступила из спальни, угрожающе нацелив на него вешалку. А на ней болталось «это»: колючий и удушливый даже на вид, неописуемо жуткого цвета свитер, на котором красовался белый пушистый барашек с розовым бантиком. Стэнфорд мигом узнал его, ибо несколько раз встречался с ним в ночных кошмарах и один раз наяву – когда получил его в подарок от бабушки на Хануку. Мама спрятала свитер у себя, прекрасно зная, что сыновей нельзя оставлять наедине не только со сладостями. И теперь затаившееся в родительском шкафу вязаное чудовище коварно настигло Стэнфорда. – Ни! Маибяпи буэ гяхь! – с перепугу завопил он на стэнском. – Что-что, дорогой? Я не расслышала. – Э-э… – Стэнфорд в панике изобретал предлог, чтобы спастись от этого позора, а предатель-брат за маминой спиной беззвучно давился от смеха и изображал рвотные позывы. – Я говорю, эм, я… О! Да, точно! Он поправил очки, что съехали от умственных усилий и изобразил на лице скорбную гримасу. – Я опять подрос! Да. Он теперь на меня совсем не налазит, какая жалость! – и потянулся поскорей к пальто. – Чепуха! С Хануки и двух недель не прошло, ты не мог так быстро из него вырасти. Надевай давай! Стэнли в немом веселье уже на ногах не держался, повиснув на перилах, а Стэнфорд открыл было рот, чтобы сымпровизировать новую отговорку, но мама взяла дело в свои руки. И вот он оказался в тесном и жарком шерстяном плену. – Какая прелесть! – она благоговейно сложила ладони, сверкнув подновленным маникюром. – А бабушка-то как обрадуется! Ну все, увидимся вечером! – и нацепив на него пальто и шапку, и чуть не задушив шарфом, развернула будто куклу к портьере, что вела в ломбард, а сама унеслась вглубь дома по еще каким-то праздничным делам. Стэнфорд понуро побрел на выход по «известной» тропе, не сворачивая в манящие закутки лабиринта, хоть ему и хотелось там затеряться и никуда не идти. Свет утреннего солнца пронзал хрустальные люстры, под их слепящим заревом ему казалось, будто его разглядывают со всех сторон. Как в одном из дурных снов, где он дефилировал по подиуму в свете софитов, одетый в этот ужасный свитер и все тыкали в него пальцами и смеялись. Стэнли, который шел рядом и все еще похихикивал, только усиливал эту иллюзию воплотившегося сновидения. – Нядинь гяхь, – проворчал Стэнфорд, краснея от досады и парникового эффекта, что возник под многослойным покровом одежд. И правда, у свитера был не менее уродливый близнец, только вместо барашка на нем был вывязан кролик, тоже белый, пушистый и с розовым бантиком. И Стэнли от него не отвертеться. – Адинь, ха девя! – добродушно ответил тот, и у самой уличной двери приобнял брата за плечи. – Вая! Нядинь фитя йищ! Что ж, Стэнфорду и правда было чуть легче тащиться на соседнюю улицу, где жила бабушка, зная, что есть с кем разделить позорную ношу. Проводив его, Стэнли, не зная, чем себя занять, протиснулся в уголок витрины и стал смотреть на то, что делалось на улице. Как в кофейне напротив открывалась и закрывалась дверь, украшенная еловым венком. Как едва заметно подрагивал над нею воздух от теплого парка, что вырывался изнутри. Как входили и выходили в нее люди, румяные и улыбчивые. Как медленно-медленно падали снежинки. От стекла, которого он касался плечом, знобило даже через фланелевую пижаму. Оно подмерзло снизу и затянулось белой поблескивающей корочкой, похожей на сахарную глазурь. Стэнли приложил туда ладонь, расставив подальше друг от друга средний и безымянный пальцы и охнул от ломящего холода, сжался весь, от пальцев ног до зубов, но руку не отнимал, пока не растаял отпечаток. А потом поместил средний палец в пустую середину, и получилась шестипалая рука как у Стэнфорда. Да, без него было скучно. Казалось бы, пора уже привыкнуть к разлуке, брат ведь не первый день отрывался от него на несколько часов. Но Стэнли был в том возрасте, когда многое забывается и даже повторяясь, переживается как впервые, а разница между «на несколько часов» и «навсегда» почти не заметна. Даже и тем более если следить за стрелками часов. От этого время только замедлялось. Где-то – должно быть, на мини-баре – пробило одиннадцать. Еще только одиннадцать! Он со вздохом отвернулся от окна и, подобрав вверх ногу, обнял ее и устроил подбородок на коленке. Лабиринт при свете дня выглядел иначе. То, что там водилось попряталось до поры. Вещи притворялись неживыми. Только кружились в воздухе золотые пылинки, повинуясь потаенным течениям в здешней атмосфере. Стэнли проследил, как одна из них опустилась на деревянную голову Вокансона – так дедушка называл их механического скрипача. Тот был ростом с настоящего человека и вообще во многом на него походил, особенно когда играл. Его пальцы бегали по струнам и орудовали смычком с удивительным проворством, и он даже дергался, как это водится у скрипачей – Стэнли видел парочку по телевизору, а одного даже живьем, когда тот играл возле кофейни, собирая мелочь в футляр. Вокансон был совсем как они, только блестел от лака, и его надо было заводить. А до тех пор он стоял неподвижно на своем постаменте напротив витрины. По крайней мере, днем. По ночам он изредка музицировал без посторонней помощи. А днем его скрипка молчала. И вот деревянная рука, что держала смычок, тихонько двинулась. Скрипач поднес палец к губам и пристально поглядел на Стэнли голубыми стеклянными глазами, будто выражая волю всего лабиринта: молчи и ты, не выдавай нашего секрета… – Бу! – гаркнули в ухо, Стэнли вскрикнул, грохнулся с витрины и ушиб локоть. Под хриплый хохот он поднялся, потирая больное место, и глянул на скрипача – рука со смычком замерла над скрипкой как ни в чем не бывало, глаза померкли. – Дедушка, – досадливо пробурчал Стэнли. Да, это подкрался он, человек, которого они с братом всегда звали просто дедушкой, без фамилии, потому что другого дедушки у них не было. Впрочем, в документах американской иммиграционной службы его фамилия и имя были записаны как «Пайнс Сол», а его биография до прибытия в эту страну была покрыта тайной, по крайней мере, для внуков. Они лишь знали, что дедушка приплыл на корабле в те мифические времена, когда не только их самих еще на свете не было, но даже их отца. Однако тогда еще не дедушка уже имел кое-какие средства, чтобы ссужать новых соседей под залог ценностей и антиквариата. А теперь он и сам был ходячим антиквариатом. Он носил старомодный длиннополый черный сюртук, отказываясь менять его на что-либо иное, ведь «сейчас так не шьют». Он никуда не ходил без трости, даже в туалет – они как-то следили за ним весь день и знали это наверняка. Он курил трубку, и когда бывало настроение, развлекал их, выдувая из дыма фигуры: красивые летучие парусники, маленьких юрких птичек и величавых павлинов с роскошными узорчатыми хвостами, причудливых экзотических рыб с полупрозрачными плавниками, колыхающимися в воздухе как в воде, и целые косяки мелких рыбешек, что кружили вокруг мальчиков водоворотом. У дедушки были седые бакенбарды, глаза серые и мглистые как дым из его трубки, и тяжелый подбородок, похожий на шлакоблок, который унаследовал его сын и который прорежется однажды на лицах его внуков. Хотя они могли до этого и не дожить с такими вот шуточками. – Что, Стэнли, опять маешься? – спросил дедушка, отсмеявшись. Тот покраснел и отвернулся. Да, он скучал по брату, и чувство это было не приятнее жалящей боли в локте. И вместе с тем оно как бы связывало его со Стэнфордом невидимой нитью, и потому он дорожил этой тоской как маленькой святыней, и не желал над нею никаких насмешек. – У, как надулся, точь-в-точь рыба-ёж! Ну, будет тебе тут чахнуть. Пойдем-ка, дедушка покажет фокус. – Не хочу я никаких фокусов, – и Стэнли уселся обратно, демонстрируя свое намеренье зачахнуть тут хоть бы и совсем. Дедушка хитро прищурился, затаив смешинки в глубине серых глаз. – Что, и брата повидать не хочешь? – А можно? – встрепенулся он и тут же позабыл обиду. Может, дедушка не только с дымом кудесничать умел, но и мог устроить им встречу вопреки препонам? Или, может, он упросит само время идти быстрее, и вечер наступит раньше? – Можно, – дедушка загадочно улыбнулся и поманил его за собою по «известной» тропе. Где-то на полпути к портьере он остановился у орехового туалетного столика и своей неизменной тростью как волшебным посохом направил Стэнли к зеркалу в круглой резной раме. В зеленоватой глади возникла его растерянная копия в мятой пижаме, будто ее тоже застали тут врасплох, как самого Стэнли, грезившего у витрины. Тут же на обоих лицах, отраженном и настоящем отобразилось разочарование. – И только-то, – протянул он, и двойник беззвучно повторил. – Глядеть на себя в зеркало – не то же самое, что друг на друга. Мы хоть и близнецы, но не одинаковые, знаешь ли. – Знаю. А вот ты кое-чего не знаешь о зеркалах. Видишь ли, в чем штука: они хранят в себе все, что когда-либо отражали. Оно живет там своей неведомой жизнью. И если хорошенько всмотреться, можно увидеть то, что было давным-давно. В очень старых зеркалах можно разглядеть почивших королей древности и их прекрасных королев. Или их слуг, от которых и имен-то не осталось, а вот отражения до сих пор бродят в зеркальных коридорах. Этот туалетный столик довольно старый. – Что, старше тебя? – Представь себе. Стэнли едва ли мог вообразить такую древность. – Его сработал один голландский мастер, в Нью-Йорке, в те времена, когда этот город еще звался Новым Амстердамом. Это зеркало многое повидало. Не венценосных особ, конечно, но многое, – дедушка умолк, его дымчатые глаза заволокло совсем непроглядной мглой, будто он смотрел на это самое многое. Но вскоре туман отступил, и он продолжил слегка рассеяно: – Хотя, тебе ведь не нужно слишком уж углубляться в прошлое. Стэнфорд отразился здесь не так давно, он, должно быть, совсем рядом, почти на поверхности. Приглядись. Стэнли все еще сомневался, но любопытство подтолкнуло его подобно дедушкиной трости, и он, выпучив глаза, уставился на Стэнли-из-зеркала, будто хотел переиграть его в гляделки. – Да не сопи ты так, – прошептал дедушка нарочито серьезно. – Запотеет и ничего будет не видать. Зеркало оказалось таким же скрытным, как Вокансон и не пожелало так сразу делиться своими секретами. Дедушка успел выкурить трубку – Стэнли слышал, как он, покряхтывая, уселся на скрипучую банкетку и чиркнул спичкой, и тут же терпкий запах табака вплелся в пыльный сладковато-затхлый воздух. Снова пробили часы. А он все смотрел. Бабушка считала его неусидчивым. И правда, Стэнли весь извелся, извертелся, то приседал на туалетный столик, то вставал, то опирался на него, топчась на месте, и кряхтел не меньше дедушки. Но он был достаточно упрям, чтобы не отводить взгляда от заколдованного круга, где под слоем сиюминутного отражения томился образ его близнеца. Оттиск реальности, его собственное лицо в мозаичном обрамлении лабиринта, что влез в зеркальный диск своими дверцами, ручками, ножками, пестрым фарфоровым боком вазы, хрустальным кончиком люстры – все это стало казаться миражом, каким-то зыбким напылением. И что-то под ним завозилось, зарябило где-то на краю зрения, как будто кто-то медленно повернул калейдоскоп. И зазеркальный Стэнли начал таять, истончаться до прозрачности, а Стэнли настоящему вдруг стало страшно, он захотел отвернуться, осмотреть себя, проверить, не сделался ли он невидимкой. Но приступ ужаса прошел, когда поблекший силуэт вновь сгустился, обрел телесную плотность и в облике его проступили родные черты брата. Его ямочка на подбородке – мама как-то сказала, что это она надавила туда пальцем, когда Стэнфорд был еще маленьким как хала и мягким как сдобное тесто, да так оно потом и осталось. Его спокойная, чуть застенчивая улыбка, чье эхо отозвалось тут же на губах Стэнли. Блестящая металлическая оправа его очков, и его глаза, ясные и серьезные, с маленькими мерцающими искорками. Брат называл эти искорки бликами, а Стэнли казалось, что это отсветы той самой души, которая избрала глаза своим зеркалом. Потусторонний Стэнфорд разглядывал его в ответ с таким знакомым любопытством, одетый в пальто, вязаный шарф и шапку, точно такой, каким проходил здесь этим утром. Он был как живой. Стэнли прижал руку к прохладному стеклу и брат, чуть помедлив, сделал то же. Не было того тепла, с каким обычно соединялись их ладони. Не прикасался сбоку к мизинцу палец, которому не хватило пары. Но легко было представить, будто между ними всего лишь окно витрины. Будто бабушка уже отпустила Стэнфорда, и тот не стал дожидаться у нее, а вернулся домой, к нему и стоит там, за витриной и вот-вот войдет. Стэнли забыл про дедушку с его трубкой – туман иллюзии пах не кислым послевкусием дыма, а свежим морозным дуновением, которое брат принес с улицы. Он уже собрался с ним заговорить, спросить, как он, и не заметила ли бабушка чего не надо, когда он жал на педаль пианино, как вдруг рядом раздался голос отца: – Не морочь ему голову, там и так дури хватает! Тон его выражал недовольство, как и лицо, обращенное к дедушке: воинственно выпирающий фамильный подбородок, поджатые губы под усами, нахмуренные брови. Но в темных очках как всегда ничего нельзя было увидеть, кроме двух собственных отражений с нелепо раздутыми головами. Глаза отца всегда были сокрыты. Стэнли порой сомневался, есть ли они у него вообще. Дедушка же умел скрывать глаза и без очков, пользуясь их туманной природой. Они тогда затягивались какой-то непроницаемой пеленой, будто глаза аллигатора, закрытые третьим веком и из них пропадало всякое чувство. Такими они стали и в тот момент, когда он отвечал отцу: – Не надо ругать чужое воображение оттого только, что сам его напрочь лишен. Тебе что, нечем больше заняться в праздничный день? Ну, началось. Отчего-то дед с отцом ни дня не могли прожить не поскандалив. И сегодня исключения не сделали. И хотя Стэнли уже понимал, что предмет спора для них не так важен, как само желание погрызться, проистекавшее из каких-то давних, неизвестных им с братом причин, все же он испытал смутное сожаление от того, что в голове у него так много дури. Может, будь ее поменьше, ругани бы тоже поубавилось. А теперь перебранка спугнула зеркальное наваждение, и Стэнли больше не видел там никого, кроме самого себя. Вновь подступила к сердцу отхлынувшая было печаль. И ее отнюдь не убавляли взрослые, самозабвенно собачась: – Мне было бы занятие, если б тебе не взбрело в голову закрыть сегодня ломбард! – кричал отец. Дедушка же говорил спокойно, все с теми же бесстрастными глазами восседая на банкетке, но руки, крепко стиснувшие трость выдавали его настроение. – Ах, вот оно что, – сказал он с хриплым смешком, – Барыш мимо кармана покоя не дает. Ну, ты это брось. Еще вчера решили. – Это ты решил, никого не спросясь! – А я и не стану никого спрашивать, пока я жив и здесь хозяин. Вот помру, как твоя мать – тогда и командуй. А до тех пор я буду держать дверь открытой или закрытой как мне угодно. И сегодня мне угодно отдохнуть, и хотя бы в праздник не видеть хмурые рожи этих вечных должников. – Что ж, – прошипел отец, уже весь красный, – Я не в силах помешать твоим капризам пустить нас по миру, но, по крайней мере, не позволю растить бездельника из моего сына. И навел на притихшего Стэнли свои жутковатые, будто глаза слепца очки, и сказал ему так же ровно, как дедушка только что говорил с ним самим: – Хватит болтаться тут и считать ворон. Ступай, вымети крыльцо от снега. Не то, чего доброго, приманит своим запущенным видом воров, пока нас не будет. – Ла-адно, – протянул Стэнли, и поплелся, нога за ногу, одеваться. Оказавшись подальше от отца, уже у самой бархатной завесы он оглянулся в надежде еще раз мельком увидеть в зеркале брата, который, быть может, выглянет украдкой. Но конечно, его там не было. А дедушка, поднимаясь не без труда с банкетки, тихо сказал: – Тебе самому не помешало бы немножко посчитать ворон, Филбрик. Ты слишком серьезный. И всегда таким был, даже маленьким. А ведь когда еще быть бездельником, как не в детстве? Отец фыркнул, отворотившись от старика. – Удивлен, что ты запомнил то время. В таком случае тебе ли не знать, отчего мне не довелось побездельничать. И оставив дедушку посреди ломбарда, застывшего со своей тростью, будто одна из местных скульптур, он направился в дом вслед за сыном. Стэнли поспешил к гардеробу, чтобы не получить нагоняя за нерасторопность.