17. Вино и откровения

Я стояла в своей комнате, затягивая пояс на свежем ханьфу чуть туже, чем следовало бы. Ткань мягко хрустела под пальцами — белоснежная, с вшитыми нитями золотисто-оранжевого цвета, они тянулись вдоль подола и рукавов, словно струи утреннего света, прорывающиеся сквозь облака. Было непривычно видеть себя в таком, особенно после проведенного времени в моем темном одеянии. Прошло две недели с тех пор, как мы покинули храм Чжухуа — Храм Желаний. Порой казалось, что всё это было всего лишь дурным сном, туманным видением, пережитым в какой-то чужой голове. Но достаточно было повернуться к зеркалу, чтобы развеять эту иллюзию: скулы стали острыми, глаза — глубже в орбитах, кожа — бледной, почти прозрачной, как лунная пыль. То, что прежде казалось просто худобой, теперь граничило с истощением. Мой старый наряд висел на плечах, словно принадлежал другой — более живой — версии меня. Мы вернулись быстрее, чем ушли. Пусть и с теми же лошадьми, едва отысканными в лесу, но путь назад оказался короче. Без разговоров, без лишних остановок. Без желания есть. Мы ехали молча, словно каждый из нас ещё был там, в глубине мертвого храма, где желания звенят, как цепи, и каждый вдох отравлен чужой волей. Лишь когда лес сменил запах — затхлая коррозия отступила, а зелень снова зазвучала свежестью листвы — только тогда мы позволили себе переместиться к постоялому двору. Оказалось, нас не было около недели. Но что такое неделя в мире, где иллюзия стирает границы реальности? В отличие от небожителей, мы с Коулом отходили дольше. Тело сопротивлялось привычному течению времени: желудок не принимал еду, мышцы ныли, как будто всё это время мы носили на плечах не просто мечи, а целый храм. Голод вернулся только на второй день. Джоана, как обычно, заботливая, приготовила наваристый суп и пару простых блюд. Я съела с жадностью, с первой ложки уверовав, что снова стала собой — и через полчаса стояла, вцепившись в перила коридора, с лицом цвета стен и выблевывала все что наела ранее. Очередной урок. Теперь я держалась. Я снова ела. Пила. Смеялась, если кто-то начинал шутить. Но всё это было, как нитки на этом ханьфу — пришито к чему-то более тонкому, незаметному, ещё не зажившему. Праздник середины осени приближался — тот самый, на который спешили люди когда мы шли к храму. Небожители, неожиданно для всех, поддержали идею посетить его. Мол, нужно отвлечься. Развеяться. Посмотреть, как живут обычные люди, пока мы бродим по мрачным развалинам и пыльным следам старых богов. Конечно, сами они никуда нас не отпустят. Если раньше нас охраняли от возможного заражения, то теперь с появлением сектантов — всё стало куда серьёзнее. Но мы не спорили. За это время их присутствие стало привычным. Они стали фоном, частью мира, частью нас. Как там говорится? Человек привыкает ко всему. Тут то оно и правда. До города было не меньше полудня ходу — если бы мы решились добираться обычным способом. Но идея скакать верхом после всего пережитого не пришлась по душе никому. Даже Коул, которому не понравился переход сквозь дверной проем, хмуро махнул рукой и первым предложил переместиться. Я стояла у зеркала, держа в пальцах шпильку — длинную, тонкую, с серебряными листочками на конце, к которым были прикреплены мелкие жемчужные бусины. Она блестела в свете лампы, тихо позвякивая, как отголоски весеннего ветра в кронах деревьев. Простая, скромная вещица, но именно это изящество придавало моему образу то, чего не хватало последние недели — грацию, хоть тень женственности, почти забытую за серыми днями и черной коррозией. С гримом здесь было туго, но Тори поделилась тем, что у неё осталось — часть из того мира, часть добыта в этом. Я подвела глаза мягкой линией, добавила немного золотистых теней, которые подчёркивали мои карие глаза и отсылали к вышитым нитям на ханьфу. Волосы оставила распущенными — в конце концов, сегодня никто не идёт на бой. Сегодня мы живём. Я спустилась вниз, в общий зал, но никого из ребят пока не было. Только Коул — стоял у открытого окна, закуривая сигарету. Его силуэт казался чужим и родным одновременно — чёрный профиль на фоне светлого неба, спокойствие в плечах, а пальцы дрожали, как всегда, когда он затягивался впервые за день. Я подошла, кивнула в знак приветствия и протянула руку. — Сейчас, — пробормотал он, сигарета в зубах, — держи. Достал ещё одну, я прикурила от его и затянулась. Сигаретный дым коснулся губ. Горький, терпкий, немного сладковатый — явно не родной табак, наверняка местный. Я не спрашивала, откуда он его берёт. Знала, что первая пачка давно закончилась. Видимо, он научился скручивать сам, как и всему остальному здесь. Выживай как можешь — разве не девиз? — Странно тебя такой видеть, — сказал он, щурясь на меня. — И в ханьфу, и курящей. Словно актёр театра в антракте сбежал покурить у заднего входа. Я усмехнулась. — А тебе родители не говорили, что девушке не к лицу... — Не начинай, прошу, — перебила я, и мы оба рассмеялись. Смех — словно последний мост через обрыв. Он удерживал нас на плаву, давал дышать. После всего, что было в храме, мы уже не возвращались к этим темам так же открыто. Сказали, что произошло. Кратко. Без деталей. Небожители принесли вести: призраки пойманы, следы зачищены. Но Фэн Синь продолжал смотреть на меня с подозрением. Уже не яро, не с открытым гневом, как прежде, но с той тягучей, упрямой недоверчивостью, которая укореняется глубже страха. Каждый его комментарий я парировала с лёгкой усмешкой. И всё же в его взгляде я видела одно: он ждал, когда я оступлюсь. Се Лянь пытался поговорить — тихо, мягко, по-своему. Но и ему я сказала: даже если бы кто-то с благодетелью просил, я бы не выдала больше. Открылась только потому, что иначе было бы хуже. Это не моя история, не мои тайны. Я здесь по воле случая. Повелитель черных вод... Он молчал. Он исчез. Не знаю, как это принимать — как спокойствие или как предвестие. Но пусть так. Пусть он останется наблюдателем. Коул, напротив, не отставал. Все расспрашивал про "священную книгу", прекрасно понимая что в хранилищах Ватикана я не бывала и подобного точно не читала. Когда я рассказала ему, он сначала молча выслушал — а потом рассмеялся так, что у него свело плечи. Смех шёл из самой глубины. Нервный. Почти безумный. Будто вся тяжесть спала, если просто рассмеяться. Он шутил, спрашивал, выдумывал безумные теории. Мы оба смеялись. Иногда даже до слёз. "Борись со стрессом как можешь". — Надеюсь, тут алкоголь окажется не хуже, чем в винных барах Тбилиси, — лениво протянул Коул, всё ещё смотря в окно, откуда в зал текли лучи полуденного солнца, освещая пыль в воздухе. — Только тебе знать, какой он там. Я даже на карте еле найду, — хмыкнула я, закатив глаза. Сигарета у него в зубах хрустнула, треснула на вдохе — кончик алел, будто жар под кожей. Пахло сухим дымом и летней пылью. — Когда выберемся, — сказал он, не поворачивая головы, — бросим всё к чертям и отправимся в алко-путешествие. Ты, я, пара сундуков и море бутылок. Согласна? — Если я соглашусь — ты обязан меня тащить, когда я вырублюсь в какой-нибудь таверне, — усмехнулась я, докуривая. Последняя затяжка легла в лёгкие тяжестью, но почему-то принесла покой. Не потому что было приятно, а потому что напоминало о времени, когда всё было... проще. Я щёлкнула пеплом и бросила окурок в жестяную коробочку, стоявшую на подоконнике. Джоана нашла её сама, после того как нашла сигареты в цветочных горшках и между страниц старых книг. Даже не понимаю, как они там оказались. С тех пор — наш общий алтарь тишины и никотина. Если бы бог был — курящий, он бы выбрал эту коробочку как святилище. Воздух в зале был густ с ожиданием. Один за другим начали подтягиваться остальные. Мы все выглядели... иначе. Очистившиеся от ужаса, пусть и не до конца. Словно каждый примерил на себя одежду мирной жизни, но всё равно носил под ней шрамы. — Где наши бессмертные? — зевнул Элиот, вальяжно опираясь на перила. — На праздничном банкете в своих чертогах, — отозвалась Джоана. — Се Лянь обещал что все подтянутся к вечеру. А сейчас нас просто перенесут в город. Хоть нас и предупредили, что оставят ненадолго и строго настрого велели не разбредаться по улицам города, каждому из нас отчётливо хотелось лишь одного — забыться. Плеснуть в лицо мирской пыли и сладких яблок, раствориться в запахах жареных лепёшек и специй, потанцевать в уличной музыке. Пусть даже мир рушится. Сегодня — ярмарка. А у нас есть несколько часов обычного, как в прошлом мире, безнаказанного смеха. Я выпрямилась, глядя в окно. — Ну что, актёр, — повернулась я к Коулу. — Пора на сцену? Он усмехнулся, раздавил сигарету и поднял ворот ханьфу. — Пора. Только если я сбегу к вину — не ищи. — Ни за что, — усмехнулась я. Мы появились среди запахов горячих лепёшек, розового перца и древесного дыма — в самом сердце города, у входа в питейный дом «Цзю Лоу». Он стоял на склоне улицы, где каменная мостовая уходила вниз к речному рынку, а разноцветные фонари, натянутые между крышами, покачивались в такт ветру, словно вели свой собственный, негромкий танец. Дом был трёхэтажным, обвитый резными балконами, с тяжелыми красными ставнями и изогнутыми, выцветшими от времени крышами, словно крыльями журавля. Над входом висела вывеска в виде перевёрнутого кубка — чернильно-синего дерева, с золотым иероглифом «веселье» в центре. От него пахло старым деревом, подогретым солнцем, и пряным соусом, что тянулся со стороны открытого окна кухни. На этой улице, по которой сновали прохожие в шёлковых куртках, торговцы фруктами и дети в масках лис и журавлей, даже воздух казался гуще, как густой мёд, в который погружаешься с первого вдоха. Здесь не кричали, не спешили. Здесь пили — медленно, с удовольствием, как живут долгую жизнь. Остальные прибыли вместе со мной. В этот раз никто не хотел выглядеть просто «попаданцем». Тори надела светло-сиреневое ханьфу с тонкими вышивками цветов диких слив — изысканное, но с её характерной небрежностью запахнуто лишь на одну пуговицу. В ушах у неё поблёскивали два золотых кольца, и волосы она собрала в сложную укладку, переброшенную на одно плечо. Мэй Лин выбрала бирюзовое платье в три слоя, с тонкой золотой нитью на рукавах, из-за чего её шаги напоминали движения воды в чаше нефрита. Ткань переливалась, как крылья насекомого на солнце. Дэниель надел угольно-чёрный сюрко с серебряным воротом. Он больше молчал, чем говорил, но выглядел как ученик старого клана, сопровождающий караван — сдержанно, но с достоинством. Джоана была самой изящной. Её одежда — сдержанное белое платье с синими вставками — напоминало одежду лекаря из высокого рода. Волосы убраны в гладкий пучок, завязанный голубой лентой, её движения мягкие, словно она уже давно жила в этом мире. Элиот явился в алом. Не ярко-красном, а в глубоком винном цвете, с черными отворотами и поясом с кисточками. Он завёл волосы в высокий хвост, и, несмотря на громкий стиль, держался спокойно — и удивительно подходил под местный колорит. Коул же был одет скромно, но с аккуратной строгостью: угольно-серый наряд с темно-синим воротником и плотной обувью. Рядом с остальными он выглядел как охранник при посольстве, но из-за этого — спокойным якорем для нас всех. Взгляд у него был сосредоточенный, плечи расслаблены, словно он готов был идти в любую сторону, куда бы нас ни повели. А вот те, кто нас провожали… сияли, как вечерние звёзды, явившие лик небесный. Ши Цинсюань, в облике женщины, появился в белоснежных одеждах, струившихся за ним, как утренний туман. За спиной у него покоился меч, а в руке — метёлка из конского волоса, святая реликвия повелителя ветров. Его лёгкая поступь не оставляла следов, и казалось, что он не идёт — плывёт сквозь воздух. Воздух вокруг него чуть шевелился, как от дыхания ветра, невидимого, но живого. Се Лянь, как всегда, скромен. Он был в белом даосском халате, перехваченном простым шнуром, и в старой, немного поношенной конической шляпе, скрывавшей лицо. Его облик был так же незаметен, как он сам — но даже в этой простоте была гармония. Остальные последовали примеру Цинсюаня, и тоже нарядились очень помпезно, чем были до этого. Позже мне объяснили: таков обычай. В этот вечер они должны быть одеты в естественный лик, коих представляют последователи. Это их «лик» — облик, запечатлённый в молитвах, на бумажных табличках в храмах, в деревянных идолах, украшающих алтарные полки. Облик, что обретает силу не только через веру, но и через самую память народа. И пусть всё это было лишь оболочкой — их образом для мира, — даже оболочка сияла силой, от которой, казалось, на секунду замирало дыхание. — Празднуйте, — сказал Се Лянь, когда мы встраивались перед порталом. — Но будьте осторожны. Мы ненадолго, но будем рядом. — Если увидите что-то странное — позовете, — добавил Му Цин. — Не геройствуйте. — Да мы и не собирались, — пробормотал Коул себе под нос. Фэн Синь метнул на него взгляд, но ничего не сказал. Они провожали нас, как покровители — не строгие, но настороженные. И, когда мы сделали шаг вперёд, в улицу, пульсирующую огнями и музыкой, они исчезли, как и положено тем, кто ходит между звёздами. Оставив нас среди людей, масок и фонарей. Питейный дом внутри оказался совсем не таким, каким его можно было себе представить снаружи. Яркое дневное солнце пробивалось сквозь резные окна, разливаясь мягким золотом по полированному дереву пола и столешницам. Воздух был наполнен ароматами специй, душистых трав, жареного мяса, свежих лепёшек и цветущих лотосов, чьи лепестки плавали в широких фарфоровых чашах, расставленных у входа. В самом центре зала, окружённая кругом низких столиков, находилась сцена — невысокая, чуть выше пола. На ней с грацией и лёгкостью танцевали девушки. Их движения были как шелест ветра в молодой листве: плавные, ритмичные, в такт музыке, что лилась с верхнего этажа, будто капель с хрустальных звонков. Их одежды — лёгкие, многослойные, с тонкой вышивкой и струящимися рукавами — сверкали в солнечном свете, а волосы были украшены тонкими цепочками, жемчугом и живыми цветами. Золотые браслеты на запястьях поблёскивали при каждом взмахе руки, создавая хрупкое, почти магическое впечатление. Вокруг, за низкими столами, сидели люди: кто-то беседовал, кто-то смеялся, кто-то — уже со вспыхнувшими щеками — пытался завязать танец на месте, хлопая в ладони. Слуги и официанты сновали между ними, словно пёстрые мотыльки — одетые в яркие жилеты, с аккуратными причёсками, сияющими глазами и отточенными движениями. Один из них, заметив, что я смотрю, поймал мой взгляд и с лёгкой улыбкой поклонился — так, будто бы знал, что я здесь впервые. И да, я действительно была поражена. Всё это казалось нереальным — как будто я шагнула в иллюстрацию к легенде, в старинный свиток, оживший прямо на моих глазах. Атмосфера была живая, пульсирующая, праздничная, и в ней не чувствовалось ни фальши, ни вычурности — всё было гармонично, искренне, и, несмотря на суету, как ни странно, умиротворяюще. В голове прокралась мысль — если бы не портал, не эта череда чудес и кошмаров, вряд ли бы я когда-либо оказалась здесь. Восток никогда не влек меня — ни эстетикой, ни культурой, и, наверное, если бы не попала сюда... всё бы так и осталось чужим, далёким. Так бы и просидела остаток жизни в затхлой квартире в Сиэтле, погружённая в рутину и бессилие. А теперь — я стояла в центре праздника, где мир пел, смеялся и танцевал. Мы поднялись выше, на второй этаж, ведомые по лакированной лестнице, украшенной шелковыми лентами. На каждом пролёте стены были украшены тонкими панно: изображения гор, тигров, богов в венцах, птиц с длинными хвостами — каждая сцена дышала легендой. Выше всё было не менее красиво. Симпатичная девушка, с идеальными чёрными бровями и губами цвета граната, встретила нас с вежливым поклоном и повела к комнате. Походка у неё была мягкой, чуть пружинистой — будто она тоже танцевала, не замечая того. Откинув парчовые ставни, она жестом пригласила нас войти. Комната была просторной, словно миниатюрный павильон внутри дворца. Потолок был высокий, увенчанный тонким цветным фатином, что мягко колыхался от лёгкого сквозняка. По стенам висели свисающие лампы с вырезанными узорами, из которых струился рассеянный дневной свет, размывая грани предметов и создавая ощущение уюта. Посередине стоял круглый стол из тёмного дерева, инкрустированный узорами — будто виноградные лозы, обвившие его по краям. Вокруг стола располагались низкие лавки с подушками, обитыми шёлком. Всё выглядело так, будто нас ждали. На столе уже стояли блюда — нарезанные фрукты, вяленое мясо, маленькие керамические чаши с пряным супом, кувшины с лёгким вином, и даже маленькие лепёшки с символами, вырезанными вручную. Девушка-официант осталась внутри — склонив голову, она ожидала дальнейших указаний. Мы, бросив беглый взгляд на уже накрытый стол, добавили несколько заказов — кто-то захотел сладостей, кто-то горячего риса, кто-то просто побольше чая с имбирём. После чего мы, всё ещё слегка ошеломлённые, заняли свои места. В этом безмятежном свете, среди мягких тканей и аромата специй, я почувствовала себя человеком, который вышел из бури — и, наконец, оказался там, где тепло, тихо и безопасно. Хоть бы на мгновение. — А я бы для начала прогулялся по лавкам... — протянул Элиот, выпрямляясь и осторожно прислоняя свою гитару к стене, словно священный артефакт, который нельзя потревожить ни грубым словом, ни неловким взглядом. Он и Джоана в этот день особенно притягивали к себе внимание. Элиот — с рыжей копной волос, отливающей медью в солнечном свете, и живым лицом, полным энергии. Джоана — высокая, грациозная, с кожей цвета тёплого шоколада, переливающейся в свете ламп, с прямой спиной и осанкой благородной кошки. Их дуэт — словно два персонажа, вырвавшихся со страниц легенды, где описываются герои из далёких стран, пришедшие на праздник, полный чудес. Теперь я куда яснее понимала, почему Се Лянь и остальные настаивали, чтобы мы оставались в приватной комнате, подальше от глаз. Мы слишком сильно выделялись — пёстрые пятна на полотне местной жизни. А в мире, где за вниманием может прийти беда, излишняя яркость опасна. Но, как я и думала, никто не собирался соблюдать осторожность. — Я пойду с тобой, — выпалила я, словно слова сами выскользнули прежде мысли. На самом деле, мне отчаянно хотелось пройтись, почувствовать город ногами, вдохнуть шум и ароматы настоящей жизни. Развеяться. Элиот с улыбкой перевёл взгляд по собравшимся, ожидая, кто решится примкнуть к нашему маленькому восстанию против осторожности. Ему всегда было мало стен — даже таких роскошных. — Конечно, я с вами, — сказала Тори. Её глаза, обычно спокойные, блеснули задором. — Кто-то же должен проследить, чтобы вы не купили себе по три пыльных оберега и парочку бесполезных амулетов. — А мы подождём обеда, — отозвалась Джоана, укладываясь на диванчик. — И будем здесь. Если что — встречаемся в этой комнате. Не теряйтесь. Её голос прозвучал, как всегда, спокойно и разумно. Дэниель согласно кивнул и потянулся за пиалой с горячим настоем. Мы одновременно поднялись со своих мест. Под шум шелестящих тканей, лёгкий звон украшений на поясе и ритм шагов, мы покинули зал. Официантка проводила нас до лестницы низким поклоном, фатин за спиной колыхнулся, как тень забытого заклинания. Улица встретила нас как объятиями давно забытого друга — слишком ярко, слишком шумно, слишком живо. Казалось, сама жизнь, устав прятаться по углам и храмам, сегодня вышла в центр города, нарядилась в лучшие одежды и рассыпалась по мощёным улицам разноцветными пятнами. Время клонилось к обеду, и солнце, хоть и мягче летнего, всё ещё уверенно пекло с небес, оставляя золотые отсветы на крышах и тенях. Воздух дрожал от жары и запахов — жареного теста с кунжутом, кислых цитрусовых, благовоний и чего-то обугленного, похожего на копчёный чай. Где-то совсем рядом пели медные колокольчики на витрине, звеня при каждом вздохе ветра. Мы шагнули в людской поток, что тек по улице неспешно и безумно одновременно, и двинулись к ряду лавок, что выстраивались в длинную змею по обе стороны от нас. Лавки пестрели, словно хотели перекричать друг друга — то были лавки с деревянными амулетами, покрытыми непонятными иероглифами, позолоченными краями и шелковыми кистями. Через две — лавка с тканями, где ярко-алые, сапфировые и изумрудные отрезы развевались на бамбуковых шестах, словно флаги забытой империи. В другой — украшения: нефритовые подвески, серьги с кистями, кольца из прозрачного кварца. А дальше — лоток с копчёными яйцами, ещё через пару шагов — кто-то жарил на углях что-то, напоминающее щупальца в остром маринаде. — Вот, вот, я бы прикупил это! — Элиот почти выкрикнул это сквозь гул голосов, и, не дожидаясь, пока мы сориентируемся, уверенно пошёл к приглянувшейся лавке, на ходу нахлобучив на голову соломенную шляпу. Шляпа смотрелась на нём забавно, но вполне уместно — пламя его волос слишком выделялось на фоне чёрных голов местных, и к тому же солнце пекло с неожиданной настойчивостью. Я же, подбирая длинные рукава своего белого ханьфу, спешно за ним последовала, стараясь, чтобы никто из проходящих не наступил на подол или, чего хуже, не испачкал его соусом или жиром от уличной еды. — Живее! — обернулась Тори, а за её плечом на солнце отливал бисер на поясе. Её шаги были быстрыми, почти пляшущими, а лицо — сияющим. Несмотря на то что она была старше меня, иногда казалось, что передо мной младшая сестра, пущенная без надзора на праздник. Или огонёк, запертой в стеклянной лампе: лёгкий, живой и непредсказуемый. Когда-то она сказала мне, держа в руках кислый фрукт, который мы не могли опознать: — От жизни надо брать всё, знаешь же? Лимоны и лимонад, Стелла. Я вздохнула и вдруг ощутила, как пальцы, сжимавшие ткань, немного разжались. Расслабься. Хотя бы сегодня. Хотя бы на миг. Я позволила себе отпустить всё и шагнула к следующей лавке — там торговец показывал медные браслеты, отполированные до блеска, словно чьи-то пожелания могли отразиться в них, как в зеркале. Мы бродили по городу весь день — шаг за шагом, лавка за лавкой, под безоблачным небом, которое медленно наполнялось золотым светом вечернего солнца. Его лучи, падавшие на улицы, растекались по черепичным крышам, окрашивали шелковые занавески у лавочек в алый и охру, придавая всему виду особую, почти волшебную теплоту — как в старых иллюстрациях к сказкам, где мир ещё не знал ни боли, ни тревоги. Руки мои были полны маленьких коробочек — в них хранились безделушки, купленные почти импульсивно: то заколка с жемчужиной в форме капли, то саше с ароматом вишнёвого дерева, то смешной кулон с изображением танцующего тигра. Всё, что съестное, давно исчезло в пути — пряные лепёшки, сладкие рисовые шарики, жареные лотосовые корешки. Руки были немного липкими, пальцы пахли сахаром, и меня это даже не смущало. Мысли о приличии растворялись, стоило глазам зацепиться за очередную яркую вещицу на прилавке. Тори уговорила меня купить пару заколок — тонкие, как иглы, с подвесками в форме павлиньих перьев. Смеясь, она тут же воткнула их в мои волосы, как будто приковала меня к этому месту своей лёгкостью. Я почувствовала, как они чуть звенят при каждом движении головы, и это было почти как колокольчики в храме. Когда мы, уставшие и одновременно взбудораженные, вернулись в питейный дом, на улице уже начинался вечер. Внутри стало шумнее: музыка, до этого звучавшая фоном, теперь наполнила воздух танцем. Она была громче, чётче — барабаны били в такт человеческому сердцебиению, флейты пронизывали слух, как резкий ветер в осенней долине. Танцовщицы, по-прежнему на низкой сцене в центре, теперь двигались не плавно, а стремительно — их движения стали раскованными, как будто сама ночь влила в них новую силу. Пышные рукава, золотые ленты, ножки в мягких туфельках — всё кружилось в вихре. Зал полнился людом: мужчины в богатых нарядах и простолюдины, купцы и военные, ученики с кистями за поясом — все они уже основательно выпили, но держались грациозно, как будто пьянство тут считалось искусством. Девушки-официантки сновали между столиками с мастерской грацией, неся напитки, угощения, целые подносы с цветочными украшениями. Мы поднялись на второй этаж, оглушённые сменой ритма. Уже на ступенях услышали звук, будто что-то упало, затем — отголосок весёлого вопля. А потом — голос: — НЕТ! — взвыл Элиот, словно его ударили по самому сердцу. Он кинулся к комнате, чуть не выронив свои трофеи с ярмарки. Мы поспешили за ним. Комната встретила нас… спектаклем. Пиршеством хаоса. За столом, окружённом мягкими сиденьями, возвышались остатки угощений и расставленные вперемешку чаши, часть которых, судя по запаху, опустела совсем недавно. Джоана, обычно строгая, уравновешенная, собранная Джоана, сидела, слегка покачиваясь, опершись на обе ладони, и глядела на нас с хмельной, почти блаженной улыбкой. — Вот вы где, — протянула она, как будто мы опоздали на праздник её собственной жизни. — Мы уже начали без вас… Коул сидел у стола, откинувшись на спинку кресла, как человек, которому ничто уже не угрожает — ни старые страхи, ни дневная усталость. В его руках была гитара: он небрежно водил пальцами по струнам, нащупывая что-то, вероятно, знакомое только ему. Мелодия толком не звучала — были лишь отрывки звуков, рассыпавшиеся в воздухе, как галька, бросаемая в воду. Но не успела я шагнуть ближе, как в комнату, вихрем, ворвался Элиот. — Она хрупкая! Попрошу! — вскричал он с трагическим надрывом, выхватывая гитару у Коула, словно спасая ребёнка от падения с обрыва. — Да ладно тебе, друг, я хорошо играю, — с невинной улыбкой запротестовал Коул, поднимая ладони, будто сдаваясь. Элиот поднёс инструмент к лицу, глядя на неё с жалостью. — Настолько хорошо, что расстроил струны, пытаясь их «настроить»? — выдохнул он драматически. — Она, между прочим, тоньше, чем твоя гордость, Коул. — Поймал, каюсь, — рассмеялся тот. Я покачала головой и пошла к декоративному столику сбоку от общего. Он был завален безделушками и коробочками, собранными за день — крошечный рынок внутри комнаты. Я выбрала одну из них — небольшую, лакированную, с резным узором в виде облаков и веток сливы — и вернулась к основному столу, опуская коробочку прямо перед Коулом. Он приподнял бровь, принимая подношение с неожиданной серьёзностью. Остальные будто замерли на миг, наблюдая за обменом, как за какой-то церемонией. — Табак? — спросил он, приоткрывая крышку и вдыхая. Запах был терпким, влажным, с цитрусовыми нотками и чем-то, что я бы назвала древесной тенью. — Пропитанный соком апельсина. Или чем-то похожим. Продавец уверял, что вкус остаётся даже после курения. Коул медленно кивнул, а потом, осмотревшись, прошептал с усмешкой: — Так это, получается, вейп эпохи пяти династий? Я прыснула в кулак, сдерживая смех. — Хороши подарки, которые полезны не только принимающему, — заметил он, расправляя плечи. — Спасибо, Стелла. Очень... по-дружески. Пока мы болтали, остальные, будто по команде, заняли места вокруг стола. Воздух наполнился ароматами — пряными, сладкими, терпкими. На середине стола возвышалась жаровня с целиком зажаренной уткой — кожа румяная, покрытая блестящей глазурью, будто отполирована. Рядом лежали пирожки с начинкой из пяти видов грибов и сладкого лука, ещё дальше — тарелка с медовыми орешками, сияющими, как янтарь. В больших мисках пестрели супы: в одном плавали яркие кусочки моркови и редьки, в другом — тонкие полоски говядины, покрытые лёгким налётом перца. На меньших блюдах — димсамы, свернутые, как крошечные мешочки сокровищ, золотистые лепёшки с зелёным луком, цукаты в рисовом сиропе и почти прозрачные кусочки маринованной алычи. Глядя на всё это, я почувствовала, как во мне шевельнулось то самое — забытое, человеческое, простое чувство: удовольствие от еды. Наверное, ради этого момента я и пыталась столько дней восстановить свой желудок. Ведь только теперь он по-настоящему жаждал не просто насытиться — но вкусить жизнь. — Мы вас очень долго ждали, — произнёс Дэниел, вытянувшись к столу и улыбнувшись краешком губ. — Так что… с вас штрафные. — Точно-точно! — подхватил Коул, с азартом ухватившись за кувшин и пододвинув его поближе к нам. Глиняный бок поскользнулся по лаковой поверхности стола, и вино зашлёпало в маленькие расписные пиалы. Я взяла одну — лёгкую, полупрозрачную, с тонкой золотистой каймой — и поднесла к носу. Пахло терпко и сладко — спелыми сливами, пьянящим рисом и чуть-чуть дымом. Я осушила пиалу залпом под общее «эй!» и грохот смеха, чувствуя, как по горлу растекается тепло, а по коже — лёгкий румянец. Трапеза продолжилась. Всё было вкусно, насыщенно, и даже шум за окнами — веселье улицы, музыка, чей-то смех — казался фоном к нашему празднику. — Знаете… — начала Тори, наклоняясь ближе, — просто так пить — неинтересно. Давайте играть. — В карты? — предложила Мэй, бросив короткий взгляд на Коулa, тот уже усмехался, предвкушая что-то. — Нет, лучше в бутылочку, — сказала Тори и кивнула себе под нос. — Кстати, здесь у местных есть похожая игра. Называется «Ветер выбирает правду». Так что они тоже умеют веселиться, даже очень. Я кивнула, не в силах пока ответить — только откусила очередной кусочек сладкой лепёшки с кунжутом, и тепло еды будто разливалось от желудка в сердце. Все загудели в одобрении. Через минуту нашли пустую бутылку из-под дешёвого вина — одну из тех, что до этого стояли в углу, и которые пёстрая девушка-служанка не успевала уносить с такой же лёгкостью, с какой гости выпивали. Смеясь и подначивая друг друга, мы раздвинули посуду с центра, оставив место под игру. — Так, кто будет первым крутить? — спросил Дэниел. — Постойте, — вмешался Коул, театрально подняв руку, будто призывал к порядку. — Сначала правила. Кто отказывается отвечать — пьёт. Но! Если кто-то решит спасти струсившего — может выпить за него. Всё честно. Согласны? Все закивали. Пиалы глухо стукнули о стол, кто-то уже доливал себе вино. Коул покрутил бутылку. Она заскользила по дереву, описывая неровный круг, пока не остановилась, указывая горлышком прямо на Мэй. Та расправила плечи, выдохнула, будто готовясь к экзамену. — Ну что ж… — Коул прищурился. — Какая у тебя самая неприятная мечта? Комната стихла. Даже смех, доносившийся с улицы, словно ушёл на второй план. Все уставились на Мэй, а она смотрела на бутылку, будто могла найти там правильный ответ. Тени от занавесок дрожали на полу, солнечный свет мягко играл в волосах. — Отправиться за конечную станцию в метро… чтобы тебя не заметили и прокатили по кругу. — А в чём неприятность? — хмыкнул Дэниел, приподняв бровь. — Штраф, — с самым серьёзным видом добавила Мэй. Все разом оживились, хохотнули, будто в ней признали своего — человека, умеющего шутить даже на грани неловкости. Она, не теряя темпа, крутанула бутылку. Стекло покатилось по полированной поверхности, поймав отблески ламп, и остановилось горлышком на Тори. — Что бы ты никогда не съела, даже если бы умирала от голода? Та не раздумывая схватилась за пиалу и осушила её одним глотком. — Это не честно! — воскликнул Элиот, подаваясь вперёд. — Ты просто захотела выпить! — М-м, возможно, — усмехнулась Тори, повела плечом и хитро прищурилась. — Но теперь моя очередь. Бутылка прокрутилась. Показалась неспешной — то ли от вина, то ли от жара в комнате, то ли от того, что я знала: как ни поверни, сейчас очередь дойдет до меня. И не ошиблась — горлышко ткнулось точно в мою сторону. — Выпей по два шота тёмного и светлого алкоголя. Всего четыре, — сказала Тори с ленивой невинностью в голосе, которая ничуть не маскировала её явный коварный замысел. — Ты решила напоить не только себя? — с усмешкой уточнил Коул, откинувшись на спинку подушки. — Да ладно, — сказала я, уже пододвигая ближе пиалы. — Не вы ли сами говорили про штрафные? Светлая жидкость быстро сменилась густой, почти смоляной — и я выпила. Раз. Два. Три. Четыре. Последний шот заставил меня поморщиться — вкус спирта и пряных трав слились во что-то приторное и резкое, будто мед с золой. Отпустило не сразу, тепло медленно растеклось по шее, по плечам, коснулось кожи и будто окутало — лёгкой, дурманящей пеленой. Прошло уже несколько кругов. Вопросы становились всё смелее, смех — громче, лица — краснее. Кто-то задавал пикантные вопросы, кто-то пил, не дожидаясь ответа, будто хотел утопить не только правду, но и саму возможность говорить. Комната медленно, но верно сменила свой облик. Воздух стал плотнее. Глаза немного щипало — от дыма благовоний или от вина. Огоньки за окнами уже мигали вечерними бликами, за занавесками плясали тени, и было непонятно — кто из нас пьян, а кто просто играет роль. Игру сменили на «Я никогда не». Сначала — хихиканье, шепотки, невинные вопросы. Потом — больше дерзости, больше правды. Кто-то признался, что лгал родителям. Кто-то — что влюблялся безответно. Кто-то молчал и пил — и это тоже было ответом. — Я никогда не играл в эту игру на вечеринке раньше, — сказал Дэниел, будучи ведущим. Кто-то фыркнул, кто-то усмехнулся — и мы с Мэй, не сговариваясь, потянулись к своим пиалам. Что поделать — компании у меня, правда, особо не было. Я избегала больших шумных сборищ, клубных огней и пьяного веселья в своей прежней жизни. Теперь же всё это стало недостижимым, далёким, как сон — и потому особенно драгоценным. Бутылочка вновь описала круг, и, звякнув донышком, уставилась горлышком на Коула. — Я никогда не сомневался в своей ориентации, — протянул он с ленивой улыбкой. Тори, не моргнув, выпила. Глоток уверенный, спокойный. — Да ладно? Би? — Коул театрально вскинул бровь, в глазах плясал огонёк задора. — Эй! — возмутилась я, указывая на него пальцем, который чуть дрожал. — Правила есть правила, не комментируем! Слова вышли чуть выше обычного, разрезая ленивую атмосферу мягкой вспышкой. Щёки горели, и не только от вина. Жарко. Горячо, как под летним навесом, когда тело впитывает солнечное марево и каждый вдох как глоток пряного пара. Я давно уже сняла верхнюю часть ханьфу. Она лежала рядом, сложенная так, словно ждала, когда я вновь примерю её — или как сброшенная кожа, оставленная в углу змеёй, что меняется. Осталась тонкая белая туника, полупрозрачная на свету, с запахом ладанника и душистого мыла. Я откинулась на спинку диванчика и провела рукой по лбу. Смех, голоса, вспышки света в бокалах, танцующие на потолке — всё смешалось в нечто мягкое, размытое и живое. — А вот и мы! — раздалось из-за двери. Ставни с глухим хлопком распахнулись, впуская в комнату поток тёплого воздуха с ароматом цветов, жареного теста и уличной пыли. Вихрем влетел Ши Цинсюань — как всегда с сияющей улыбкой и сияющими глазами, осыпая всех добродушием, словно весенним дождём. Он уселся рядом с нами, подмигнув всем сразу, и откинул назад роскошные рукава своего одеяния. За ним в комнату вошли остальные небожители, один за другим. — А вы, я погляжу, уже хорошенько отпраздновали, — с иронией протянул Му Цин, усаживаясь ближе к стене. — Кто бы мог подумать, что смертные так быстро находят общий язык с вином. Или вино с ними? В его голосе скользила язвительная насмешка, но без яда. Скорее как уставший старший брат, наблюдающий за тем, как младшие творят глупости — и по-своему гордящийся этим. Я едва подняла взгляд. Мир качался мягко, как лодка на озере — лёгкость в голове напоминала вату, сладкую, тёплую, не дающую ни одной чёткой мысли укорениться. Всё — голоса, цвета, свет от фонарей — размывалось в золотистую акварель. — Вы во что-то играете? — поинтересовался Се Лянь, подходя ближе, и его голос — мягкий, внимательный — прозвучал, как колокольчик в вечерней дымке. — Да, — откликнулся кто-то, не то Джоана, не то Элиот. — «Ветер выбирает правду». — О, — отозвался Фэн Синь, и с лёгким треском подхватил бутылочку, словно это была сабля, а не сосуд из стекла. Его взгляд тут же метнулся в мою сторону — прицельный, решительный. Сейчас начнется завуалированный допрос. — Тогда я тоже присоединюсь. Я ощутила, как грудь сдавило. Алкоголь, тепло, лёгкость — всё исчезло в один миг, будто воздух вытянуло из лёгких. Я быстро поднялась, сдерживая качание пола под ногами. — Сейя? — Се Лянь поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения — только забота, усталость и чуть-чуть тревоги. — Выйду подышать, — выдохнула я, слабо улыбаясь. — Кажется, выпила слишком много. Он кивнул с лёгкой укоризной, как родитель, отпускающий дитя, которое уже не удержать, но за которым он будет наблюдать издалека. — Только не уходи далеко, — напомнил он. — Обещаю, — бросила я через плечо и, стараясь не споткнуться о собственные рукава, вышла в коридор, где воздух был прохладнее, и свет — еще ярче. Я поспешила выйти на улицу, почти сбежав по лестнице, цепляя ладонью прохладные деревянные перила. Свежий воздух ударил в лицо — не ласковым ветерком, а полновесным потоком реальности. Той, что за дверью, вне мягких подушек, вина и горящих взглядов. Ночь уже вступила в свои права. Город, что ещё недавно купался в тепле дневного солнца, теперь был окутан золотистыми светами уличных фонарей. Они свисали с декоративных арок, стояли вдоль дорог, будто маленькие духи, запертые в стеклянных сосудах. Некоторые лавки уже закрылись, их ставни украшали кисти и ленточки, другие всё ещё горели светом, оттуда доносились смех, звон пиал и запах свежих лепёшек с кунжутом и корицей. Витали пряности, дым, жар и огонь — праздник продолжался. Но меня влекло прочь от шума. Прочь от глаз, от света, от людей. Алкоголь всё ещё туманил мысли, будто тонкая вуаль покрывала разум — не глушащая, но притупляющая. Я не хотела смотреть вверх — но всё же подняла голову. Небо, усыпанное звёздами, пересекали маленькие огненные точки. Воздух разрезали лёгкие, медленно поднимающиеся ввысь фонарики. Они неслись на паре теплого ветра, вспыхивая изнутри янтарным светом — как кусочки чьих-то желаний, отпущенные к небесам. В этом мире фонари отпускали в честь богов, забытых и живых, в честь ушедших и ещё не рождённых. Их отпускали с мольбами — о счастье, любви, здоровье, возвращении. В романе этот момент казался почти магическим. Но сейчас — весь свет и волнение скользили мимо меня. Я словно стояла под дождём, смотря сквозь стекло. Всё красиво — но не касалось. Алкоголь сделал своё дело. Я чувствовала, как разум тонет в меду — сладко, но липко. Нужно было прийти в себя. Очистить мысли. Я свернула с главной улицы, где празднества лились полноводной рекой. Свернула туда, где фонари горели тускло, где шум затихал и оставался только лёгкий шелест шагов по деревянному настилу. Узкий переулок вывел к воде. Озеро раскинулось тёмным зеркалом. Его гладь почти не колыхалась, отражая луну и вспыхивающие в небе фонари. Вдоль берега тянулась старая, дощатая тропа — немного скрипучая, местами потрескавшаяся, но всё ещё надёжная. Она вела к беседке, что пряталась под ветвями древнего дерева, так похожего на иву. Тонкие, свисающие ветви тихо покачивались, шепча что-то на своём, ветреном языке. Беседка стояла прямо над водой, на крепких столбах. Крыша — с загнутыми вверх краями, как у пагоды, — была увита тканью и цветами. Когда-то — возможно, в честь этого праздника — кто-то украсил её красными лентами и золотыми кисточками, но теперь они чуть выцвели, запутались в листве и ветеру было с ними не до церемоний. Внутри стоял круглый столик и скамьи, выкрашенные в тёмный лак. На поверхности дерева оставались следы — от чаш, от локтей, от прожитых моментов. Запах тут был иной — влажный, свежий, с примесью камыша, прелой листвы и ночной воды. Я подошла ближе, села на перила беседки. Я сидела на краю беседки, на старой, гладко обкатанной временем жердочке, что тянулась вдоль деревянного перила. Подо мной неспешно дышала вода — темная, покрытая зелёной ряской, с еле заметными кругами от редких комаров и тонким отражением фонарей, дрожащим при каждом движении. Моё собственное отражение тоже было там — искажённое, как будто сотканное из сна, мерцало в глубине, то всплывая, то исчезая в колебаниях. Ночь стояла безветренная. Тихая настолько, что казалось — сам воздух застыл между ветвями, между стуком сердца и каплями росы на перилах. Даже свет фонарей стал мягче, почти тёплым — он не резал глаза, а ласкал, как руки матери, давно ушедшей. Только редкие звуки с отдалённой улицы, хохот или протяжная мелодия флейты, напоминали, что в мире ещё кто-то празднует. В этой хрупкой тишине каждый шорох был как раскат грома. И потому, когда за моей спиной раздался тихий скрип досок, я вздрогнула. Повернулась, готовая ко всему. И встретилась взглядом с Мин И. Он не торопился. Шёл спокойно, с той самой уверенностью в себе, что не нуждается в словах или объяснениях. В руке — моя верхняя накидка от ханьфу, аккуратно сложенная. Он протянул её, остановившись в паре шагов. — Меня послали принести тебе это. — Его голос был всё тот же: сдержанный, уравновешенный, сухой. — И… проследить, чтобы ничего не случилось. Я кивнула. Поблагодарила. Без особой заинтересованности в том, как именно он нашёл меня. Может, кто-то сказал. Может, сам. На улицах было жарко и душно, как в парной, где даже воздух казался плотным, словно его можно было трогать руками. Жара плавилась в висках, и вино отдавало горьковатой усталостью. Я развернула веер, прихваченный из сегодняшних покупок, и медленно обмахивала лицо, надеясь согнать остатки дурноты. Алкоголь не шумел в голове — он шумел в крови, в щеках, в лёгком потягивании мыслей, как натянутая струна. Но что-то, что двигало мной сейчас, не было вином. Скорее, безрассудной лёгкостью момента. Или, может, ощущением, что всё равно — этот вечер как выдох, и больше не будет второго. Я скользнула взглядом на Мин И. Что-то внутри позволило мне сказать это. — Можешь скинуть это. Слова прозвучали тихо, буднично, будто речь шла о чём-то обычном. Я взглянула на него украдкой, а затем — в озеро. Гладь воды, зацветшая и неподвижная, смотрела в меня, как старое зеркало. Будто оно тоже услышало просьбу — о прохладе, о забвении, о свободе. — Мне не жарко, — спокойно ответил он. — Я не об одежде. Я повернулась к нему — теперь уже осознанно, глядя прямо. Без маски, без фильтра. И в этот момент словно внутри что-то замерло. Я не моргала, будто в этом взгляде смогу что-то понять, уловить — напряжение, недомолвку, любое колебание. Но он стоял всё так же ровно, никуда не торопясь исчезнуть, не сбрасывая плаща присутствия. В темноте его лицо казалось вырезанным из ночи — спокойным, сдержанным, не то суровым, не то печальным. — Я о твоей личине. Его реакция не заставила себя ждать — лёгкое, почти незаметное вздрагивание, как будто по коже пробежал холодный ветер. Но я заметила. Конечно, заметила. До того бесстрастный, сдержанный, будто высеченный из скалы, взгляд Мин И теперь вспыхнул — не яро, но с остротой. В этих глазах что-то промелькнуло: оценивающее, тревожное. Как у зверя, которого загнали в угол — не страх, нет, а настороженность, ожидание удара. — Я не понимаю, о чём ты, — ровно сказал он. Я махнула рукой, отвернувшись. Эту игру можно было разыгрывать бесконечно, и мы оба знали, чем она закончится. — Перестань. Ты прекрасно понял всё ещё тогда, когда я призналась, что знаю писание. Поэтому и поделился духовной силой — проверить? Я права? Он не ответил. Но и молчание его говорило слишком много. Холод вокруг нас стал гуще. Ночь будто сжалась, звуки затихли, и даже ветер, что колыхал рваную ряску воды под беседкой, утих. Я продолжала, и голос мой звучал спокойно, почти лирично, словно мы обсуждали нечто обыденное, не стоящее внимания. Ведь догадывался. Давно. Но предпочёл не копаться, оставить всё на уровне домыслов. Мешаю ? Боишься, что разрушу всё — тайну, твой план? Он и вправду был готов — не к нападению, нет, но к сдерживанию. К шагу вперёд, если я сделаю шаг назад. Ожидал, что я закричу, сбегу, подниму тревогу. Но я не двигалась. И не собиралась. Я всё так же сидела, обмахиваясь веером, будто единственное, что меня сейчас заботит — жара и распущенные волосы, прилипшие к затылку. — Я уже говорила, — напомнила я мягко, — ещё тогда, в храме, что не стану никому ничего раскрывать. Не собираюсь. Он молчал. В темноте его фигура сливалась с тенями, как будто был частью её. Почти неотделим. — Чего ты хочешь? — наконец бросил он. Голос стал жёстким, с каменным краем. Он ждал шантажа. Угроз. Вымогательства. Я улыбнулась. Тихо. Почти незаметно. И от этой улыбки у меня внутри чуть зашевелилось что-то непонятное. Глупое. Опасное. — Увидеть тебя. Веер мягко хлопнул, отгоняя навязчивую жару от лба. Я взглянула на него поверх склонившихся прядей — спокойно, выжидающе. — Увидеть тебя настоящего. Слова повисли в воздухе, как искра над сухой травой. Он не ожидал этого. Отнюдь. Не здесь, не от меня, не сейчас — под бесконечным небом, в этом затихшем уголке засыпающего города, среди шелеста воды и тени ивовых ветвей. Хэ Сюань будто оступился на ровном месте — невидимо, внутри себя. Не дрогнул, не вздохнул, но я почувствовала: его уверенность дала трещину. — Ты шутишь... В голосе слышалась попытка отступить, ускользнуть. Он искал подоплёку, подвох, но я лишь чуть склонила голову, выражая честную, почти детскую, заинтересованность. — Отнюдь. Просто интерес. Неужели тебе самому не надоело всё время быть в чужом лице? Здесь никого нет. Все на празднике. Только ты и я. Он смотрел на меня долго, слишком долго — взгляд как нож, изучающий плоть перед разрезом. А потом, наконец, моргнул. И в следующее мгновение — лёгкое движение плечом, как сбросить лишний груз, и по его телу скользнула тонкая тень. Дымка. Чёрная, тягучая, как утренний туман над трясиной. Она струилась с него, клубилась, обвивала, будто не хотела отпускать — и всё же ослабла, растеклась, уползла, исчезая сквозь щели досок в темнеющее озеро. Я затаила дыхание. Передо мной стоял он. Не личина, не обман, не игра — а он. Юноша, по виду не старше двадцати с небольшим, с чертами, в которых плавали благородство и тьма. Длинные чёрные волосы — свободно, по-вольному, как у тех, кто не склонен подчиняться. Они ниспадали по плечам, мягко касаясь ткани, сияли в свете фонарей, как шёлк, напитанный ночной влагой. Лицо — будто из фарфора, белизна которого обманчива, слишком чистая, чтобы быть живой. Тонкие губы, прямая линия носа, слишком правильная, чтобы принадлежать обычному человеку. И глаза — узкие, тёмные, глубже бездны. Глаза, в которых могла погибнуть воля. Он был выше прежнего облика, на голову, если не больше. Пришлось поднять подбородок выше, чем привыкла. Плечи широкие, осанка безупречная — как у хищника, привыкшего к власти. Не мускулист — нет, не в этом была сила. Она ощущалась под кожей, в плавности движений, в затаённой энергии, готовой вырваться в любой миг. Одежды — чёрные, с тяжёлыми складками, из плотной ткани, обшитые тусклым серебром, похожее на волны. От него веяло холодом, как от глыбы обсидиана. И всё же — этот холод манил. Я выдохнула и чуть улыбнулась. Хмыкнула — не от насмешки, а от тихого изумления. Медленно, не таясь, провела взглядом по его лицу. По острым скулам. По губам. По изгибу подбородка и линиям, на которые лёг лунный свет. — Как и предполагала, — сказала я. — Ты прекрасен. Он сделал шаг назад.