21. В тесноте, да не в обиде?

Мне всегда казалось, что в моей жизни есть черты, которые я никогда не переступлю. Там, в прошлой жизни, в тесном мирке офисных перегородок, квартальных отчетов и бесконечных дедлайнов, вопросы морали казались чем-то абстрактным — темой для кухонных споров или сюжетом документалок на Netflix. Я не была врачом, не была пожарным — я не соприкасалась с чужой болью и уж тем более не держала в руках чужую жизнь. Смерть была лишь декорацией, инструментом сценаристов для полноты картины, пока она оставалась по ту сторону экрана. Но сейчас, когда я шагаю по сырым, пропахшим плесенью катакомбам, сжимая в руке меч, на лезвии которого медленно засыхают капли крови, я понимаю: черта осталась далеко позади. Я перешагнула её слишком легко. Так быстро, что даже не успела испугаться собственного падения. Не было ни театральной дрожи в руках, ни внутреннего крика, о котором так любят писать в романах. Был только голый рефлекс. Инстинкт. Холодная необходимость. Мозг, годами дрессированный на Excel-таблицы, внезапно, без предупреждения, переключился на примитивный алгоритм: «Выжить». Шок постепенно отступает, оставляя после себя вязкое, липкое самокопание. Можно ли назвать убийство убийством, если это была самозащита в чистом виде? Что страшнее: сгинуть в этих катакомбах или признать себя убийцей? Если бы я умерла, это был бы финал — болезненный, несправедливый, но окончательный. Но я выжила. И теперь во мне поселилась эта новая функция, этот вирус в системе. В моем мире за это полагалась тюрьма. Здесь же меня судит только совесть. Но она, кажется, получила сотрясение мозга вместе с моим затылком — она молчит. Пытаюсь вызвать в себе хоть каплю жалости к тому мужчине. Была ли у него семья? Любил ли он кого-то? Но внутри — выжженная пустыня. Для меня он не был личностью. Он был тенью, угрозой, фоновым персонажем в моем кошмарном квесте на выживание. Я цепляюсь за эту мысль, как за спасательный круг. Убийство «угрозы» не равно убийству человека, верно? Но как долго я смогу кормить себя этим убеждением? Каждый шаг прочь от этого места — это бегство с места преступления, но в то же время — приближение к моменту, когда его образ в моей памяти перестанет быть «объектом» и снова станет «человеком, которого я лишила жизни». Я никогда не считала себя безэмпатичной, но эта двойственность бьет по психике сильнее, чем железные прутья тех парней по голове. Я зашипела от боли, неосторожно коснувшись саднящего затылка. Где-то глубоко внутри до сих пор теплится спасительная иллюзия: это не по-настоящему. Каждое утро я открываю глаза с призрачной надеждой увидеть потолок своей старой, требующей ремонта квартиры. Это моя последняя крепость, мой бастион. Если это сон, я просто проснусь и забуду его. Но если я проснусь, а этот опыт останется со мной? Если шрам на душе не исчезнет вместе с галлюцинацией? Этот страх парализует. Ирония в том, что теперь я вынуждена молить об истинности этого жестокого мира — только его законы могут дать мне оправдание. Но всё вокруг слишком осязаемо: пульсирующая боль в голове, тяжесть меча, пронизывающий холод. У каждого встречного здесь есть своя история, а не просто роль в массовке. И я не знаю, к какому берегу прибиться, чтобы окончательно не сойти с ума. Закрыть глаза и плыть по течению, доверившись судьбе? — Болит? — тихий голос сбоку заставил меня вздрогнуть. Хэ Сюань шел рядом, сохраняя свой привычный, невозмутимый вид. Я не стала спрашивать, откуда он знает дорогу и как вообще ориентируется в этом лабиринте. Сейчас это было второстепенным. — До свадьбы заживет, — сухо бросила я. Я остановилась у стены и оперлась на нее, меч звякнул о камень. Внутренне я надеялась, что он мне больше не пригодится. Глупая надежда. В этом мире, чтобы дожить до завтрашнего дня, нужно не надеяться, а крепче сжимать рукоять. Я почувствовала себя наивной дурочкой, которая всё еще мечтает вернуться к ароматному чаю и таблицам. Я с ироничной горечью взглянула на капли крови на стали. По крайней мере, здесь не ищут преступников по отпечаткам пальцев, которые я так щедро оставила на оружии. — Ты успела в нынешних обстоятельствах найти себе жениха? — в его голосе проскользнула едва уловимая интонация, заставившая меня закатить глаза. Я не стала объяснять смысл этой расхожей фразы. Молча оттолкнувшись от стены, я прошла мимо него, устремляясь вперед, в темноту коридора. Какое-то время мы молча поднимались по длинной винтовой лестнице. С каждым пролетом стены менялись: грубый, сочащийся влагой камень катакомб уступал место более гладкой, чистой кладке. Лестница то и дело выводила нас на площадки, от которых в обе стороны расходились коридоры. Двери комнат, расположенные друг напротив друга, создавали ощущение заброшенного архива или старой канцелярии. Некоторые из них были плотно заперты, другие и вовсе отсутствовали, зияя чернотой пустых проемов. В одну из таких комнат мы заглянули. Я надеялась найти хоть какие-то вещественные улики против тех, кто меня схватил, или просто что-то ценное, что могло бы прояснить масштаб их дел. Однако нас встретил лишь слой вековой пыли и груды бесполезного хлама, окончательно утратившего свою ценность еще несколько столетий назад. — Я скажу, что тебя похитили, — внезапно нарушил тишину Хэ Сюань. Его голос в замкнутом пространстве прозвучал особенно глубоко и веско. — А я пошёл следом за похитителями, надеясь выяснить причины и детали. Но, заметив меня, они сбежали. В этот момент я как раз перебирала пожелтевшие бумаги и свитки, найденные на покосившемся столе. Странное дело: причудливая вязь иероглифов, которая должна была казаться мне набором бессмысленных черточек, в голове сама собой преобразовывалась в понятный текст. Это напоминало встроенный переводчик, работающий на уровне подсознания. В свитках велся скучный, монотонный учет: площади земель, перечни каких-то предметов, хозяйственные закупки. Типичная бюрократия, даже в таком месте. Я понятливо кивнула, не отрываясь от изучения документов. Причины, по которым мы решили отойти от правдивой версии событий, были очевидны. — В любом случае, сюда придется вернуться, — я с неприязнью отбросила бесполезные бумаги обратно в массивный, обитый железом сундук. — Мы могли многое упустить... Я замолчала на полуслове, вспоминая наш поспешный, почти лихорадочный уход из главного зала, и тихо добавила: — Точнее, скорее всего, упустили. Оставив бумаги, я переключила внимание на тяжелый двухдверный шкаф, из приоткрытых створок которого выглядывали полоски ткани. Внутри оказались горы одежды. Мужское и женское, грубый лен и дорогой шелк, искусная вышивка и простые крестьянские рубахи — всё было перемешано в хаотичную кучу. Вещи были настолько разными по размеру и крою, что в голову не могла прийти мысль об одном владельце. Боже. Догадка ударила под дых, заставив руку, потянувшуюся к мягкому рукаву, похолодеть. Эти вещи не принадлежали хозяевам этого места. Их снимали с тех, кто оказывался в камерах внизу. Трофеи, ставшие ненужными своим истинным владельцам вместе с самой жизнью. Я отвернулась от шкафа и присела перед небольшим, подчеркнуто простым деревянным сундуком. Но стоило откинуть крышку, как внутри блеснуло. Это были украшения: массивные шпильки для волос, искусно вырезанные броши и нашейные обручи. Странные на вид, выполненные в традициях, которые я видела только в исторических дорамах, но определенно дорогие. В этот момент мозаика в моей голове сложилась окончательно. Эти уроды не были просто ослепленными верой фанатиками. Они были расчетливыми, алчными тварями, которые прикрывали свои бесчинства служением высшим силам, попутно обдирая жертв до нитки. Они подвергали опасности и себя, и всех окружающих, но жажда наживы перевешивала страх. Я вспомнила лицо того мужчины из бара — одно из многих, что мелькали в этом вертепе, — и к горлу подкатил комок тошноты. Омерзение было настолько сильным, что во рту стало горько. — Пошли. Я подал сигнал, нас найдут, — раздался над самым ухом бесстрастный голос. Я вздрогнула, не заметив, как Хэ Сюань подошел вплотную. Он тоже смотрел на содержимое сундучка, но в его взгляде не было ни капли удивления — лишь холодное, привычное презрение к человеческим порокам. Я с силой захлопнула крышку, словно пытаясь отгородиться от этой грязи, и молча направилась к лестнице. Больше всего на свете мне хотелось оказаться в своем номере. Сбросить эту грязную одежду и погрузиться в ванну — точнее, в её местное подобие: тесную низкую бочку, в которой едва хватало места для одного человека. Перед глазами стояла лавка со специями и травами, которую я приметила недалеко от гостиницы. Наверняка там найдется что-то подходящее, чтобы смыть с кожи этот липкий запах портовой духоты и… крови. Нужно отвлечься. Любой ценой. Я начала судорожно перебирать в уме варианты: стоит купить лаванду, она ведь славится успокаивающим эффектом, да и пахнет чудесно. Может, попробовать соорудить что-то вроде саше? Это ведь не так уж сложно, достаточно мешочка и… — Мы опаздываем! Ты всё взял, о чем просил главный? Грубый, запыхавшийся мужской голос ворвался в мои мысли, заставив сердце пропустить удар. Говорили где-то совсем рядом, наверху. Лестница в этом месте уходила круто влево, создавая слепую зону: ни мы не видели говорившего, ни он нас. Я моментально развернулась к идущему следом Хэ Сюаню, бросив на него озадаченный взгляд. К моему удивлению, на его лице отразилось такое же замешательство. Это плохой знак. Если даже он не ожидал гостей, значит, наверху нас ждали явно не Небожители. Да и голос не походил ни на одного из них. Внутри всё сжалось. Меньше всего на свете мне хотелось снова вступать в схватку — сил не осталось даже на то, чтобы просто держать меч, не то что сражаться. Я лишь отчаянно надеялась, что Хэ Сюань снова выкинет свой трюк с исчезновением. Но у него был другой план. Хэ Сюань в два прыжка преодолел разделявшие нас ступени, оказавшись рядом. Его пальцы стальным обручем сомкнулись на моем запястье, и он бесцеремонно потянул меня вниз по лестнице. Мы метнулись к одной из комнат, которую я, должно быть, пропустила в своей спешке. Дверь была приоткрыта. Внутри царила кромешная тьма. Лишь на мгновение, пока мы проскальзывали в проём, тонкая полоска света из коридора рассекла пространство, позволив мне зацепиться взглядом за обстановку. Комната была точной копией тех, что мы видели раньше: массивный стол, шкафы, горы непонятного хлама, утратившего имя и смысл. Однако здесь в воздухе висела густая, удушливая пыль. Она щекотала ноздри и липла к лицу, безмолвно подтверждая: в это помещение уже очень давно никто не заходил. Мы оказались в пыльном склепе забытых вещей, пока снаружи, за тонкой преградой двери, рыскала живая угроза. Хэ Сюань осторожно потянул на себя дверь, стараясь закрыть её как можно тише, но мною уже овладела чистая, неконтролируемая паника. Мысль о том, что эта хлипкая деревянная преграда нас не спасет, пульсировала в висках. Если они решат войти, нас поймают с поличным. Прежде чем он успел возразить, я сама вцепилась в его руку. Резким, порывистым движением я потянула его за собой к одному из шкафов, стоявших в глубине комнаты. Стоило мне распахнуть дверцу, как тишину разрезал короткий, предательский скрип — этот шкаф явно был куда старее и дряхлее своего собрата, которого я осматривала раньше. Не давая Хэ Сюаню и секунды на раздумья, я буквально затащила его внутрь этого тесного деревянного нутра. Воздух здесь оказался еще тяжелее; в нос ударил густой запах вековой пыли и затхлости. Чтобы не выдать нас судорожным кашлем, мне пришлось экстренно прижать рукав к лицу. Пыль забивалась в легкие, глаза слезились, но страх быть обнаруженной был куда сильнее желания вдохнуть полной грудью. Находиться внутри было не просто тесно, а физически мучительно. Из-за того что одной рукой мне приходилось плотно прижимать рукав к носу, я потеряла вторую точку опоры, и равновесие держалось на честном слове. Мы оказались заперты в этом деревянном ящике в сидячем положении, прямо друг напротив друга. Его колени, полусогнутые из-за нехватки места, упирались мне в бока, а я старалась как можно сильнее вжаться в стенку шкафа и подобрать под себя ноги, лишь бы лишний раз не коснуться его. В этой тишине и близости даже собственное сердцебиение казалось оглушительным. — И зачем всё это? — едва слышно прошептал он. В непроглядной темноте шкафа я могла поклясться, что увидела холодный золотистый отблеск его глаз. Этот взгляд, полный немого вопроса и легкого раздражения, прошивал насквозь. Но я не успела даже открыть рот для ответа. — Да я тебе говорю, я точно что-то слышал! Тот же запыхавшийся голос ворвался в комнату, заставив меня похолодеть. Судя по тяжелому топоту и скрипу половиц, внутрь зашли двое. — Может, крысы? Второй голос, более хриплый, гулким эхом прокатился по комнате. Послышались тяжелые шаги — один из мужчин направился вглубь помещения, прямо в нашу сторону. Я замерла, перестав дышать. Сердце колотилось о рёбра так сильно, что, казалось, шкаф должен вибрировать в такт этим ударам. Мужчина остановился совсем рядом. Я кожей чувствовала его присутствие через тонкую деревянную перегородку. Внезапно он глухо, надрывно закашлялся — вековая пыль, поднятая нами, сделала свое дело. — Проклятье... — прохрипел он, отступая. — Мы ведь не так давно их травили... Но здесь не помешало бы всё проветрить. Скрежет подошв по камню возвестил о том, что он наконец направился к выходу. Дверь они закрывать не стали, и в наступившей тишине комнаты их голоса из коридора зазвучали отчетливее, хотя и странно искажались эхом. — Что до «крыс»... Слышал, в порту объявились новые. Расспрашивают о всяком, суют свои носы куда не надо... Я чувствовала, как по позвоночнику стекает холодная капля пота. Напряжение внутри шкафа стало почти осязаемым, густым, как патока. Я боялась даже моргнуть, боясь, что звук ресниц выдаст нас. — Нужно... — донеслось обрывком фразы, но дальше слова смешались в неразборчивый гул. Голоса удалялись, съедаемые пространством катакомб, пока окончательно не растворились в вязкой тишине. Но мы всё еще сидели неподвижно. В этой тесноте я остро ощущала Хэ Сюаня, но это не было человеческим теплом. От него веяло могильным холодом, который просачивался сквозь одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Его колени, жесткие и непоколебимые, словно вытесанные из камня, упирались мне в бока, лишая возможности вздохнуть свободнее. Секунды растягивались в бесконечность. Вторая рука, на которую я опиралась, чтобы не завалиться прямо на этого ледяного демона, начала неметь. Вес тела, сосредоточенный в одной точке, превратил мышцы в натянутые струны, а затем по ладони побежали колючие, болезненные «иголки». Рука начала мелко дрожать от перенапряжения, но я не смела пошевелиться. Я продолжала сидеть, скованная судорогой и страхом, в то время как рука, прижимающая ткань к носу, стала казаться чужой и невесомой. Мы ждали. Каждый далекий звук — падение капли воды или стон сквозняка — заставлял меня внутренне сжиматься, ожидая, что преследователи ворвутся обратно. Хэ Сюань всё это время оставался пугающе неподвижен. Он не дышал — или мне так казалось в этой тишине. Его ледяное безразличие к ситуации, его абсолютный самоконтроль рядом с моей нарастающей паникой подчеркивали пропасть между нами. Он был частью этой тьмы, в то время как я была лишь случайной жертвой, пытающейся не сойти с ума в пыльном шкафу. Я не выдержала. Затекшая рука, принявшая на себя весь мой вес, окончательно онемела и предательски подогнулась. Локоть соскользнул по пыльному дереву, и я глухо, едва сдерживаясь, застонала от резкой вспышки боли — мышцу скрутило жгучей судорогой. В темноте я почувствовала на себе его взгляд — быстрый, холодный, лишенный тени сочувствия. Хэ Сюань оценивал ущерб, нанесенный моей слабостью нашей маскировке. Хотя шаги снаружи давно стихли, тишина в коридоре была обманчивой, и он явно не собирался рисковать. Демон не произнес ни слова. Сначала он попытался просто сменить позу, выпрямив свои длинные ноги, но они тут же жестко уперлись в мои колени и стенку шкафа. Он мгновенно отказался от этой идеи, даже не подумав извиниться за это короткое, почти неощутимое вторжение в мое личное пространство. Вместо этого он начал действовать иначе. Медленно, так, чтобы ткань одежд не издала ни единого шороха, он поднял руки. Его холодные пальцы легли мне на плечи — без грубости, но с той пугающей уверенностью, которая не терпит возражений. В этом прикосновении не было поддержки, только непререкаемое намерение. Он начал разворачивать меня вокруг своей оси, словно я была какой-то неудобной, громоздкой куклой. Я подалась вперед, охваченная одновременно глухим протестом и ясным пониманием: сопротивляться бессмысленно. Процесс был нелепым и до крайности неловким в этой удушливой тесноте. Мне пришлось, отчаянно упираясь ладонями в покрытое вековой пылью дно шкафа, буквально переползать и проворачиваться на месте. Я задевала его колени, вжималась в его локти, чувствуя мертвенный холод его тела, пока наконец не оказалась к нему спиной. — Выпрями ноги, — его голос прозвучал у самого моего уха. Это был даже не шепот, а едва уловимая вибрация воздуха, которую я скорее почувствовала кожей, чем услышала. Я повиновалась беспрекословно, с тихим вздохом облегчения распрямляя одеревеневшие конечности. Мои ноги вытянулись вперед, оказавшись зажатыми между его бедрами — он по-прежнему сидел, согнув колени по бокам от меня. Больше не нужно было судорожно держать равновесие и тратить последние силы на борьбу с гравитацией: его грудь и плечи стали надежной, хоть и ледяной опорой для моей спины. Я наконец смогла вытянуть онемевшую руку и принялась осторожно растирать ее, разгоняя застоявшуюся кровь. Сам Хэ Сюань при этом не сдвинулся ни на сантиметр. Он не обнимал меня, не пытался помочь — он просто позволил мне занять часть пространства, которое и так полностью контролировал. В этой душной тесноте мы оказались сплетены еще теснее, чем прежде. Но теперь, когда физическая агония мышц отступила, на ее место пришло иное напряжение — густое, тягучее осознание нашей вынужденной близости. Его рука легла поверх моего колена, накрывая его тяжелой, холодной ладонью. Это не было жестом поддержки или нежности — скорее фиксация положения, молчаливый и властный знак контроля, исключающий любые лишние движения. Его пальцы, длинные и сильные, ощутимым барьером прижимали меня, не давая пошевелиться. Его дыхание, ровное и прохладное, едва касалось моей шеи у самой линии волос, заставляя замирать от странного предчувствия. Пыль всё еще тяжелым маревом висела в воздухе, но теперь я чувствовала не только её удушливый запах. Моя спина ощущала жесткость его грудной клетки под тонкими слоями ткани — непоколебимость скалы, на которую я была вынуждена опереться. И в этом заключался самый тревожный парадокс моего нынешнего положения: здесь, в этой предельно уязвимой позе, лишенная возможности видеть его лицо и предугадывать намерения, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда мы сидели друг напротив друга. Тишина, которую мы так ревностно охраняли, была густой и тягучей, словно древесная смола. В этом безмолвии мир сузился до стука собственного сердца в ушах и едва различимого гула, доносившегося откуда-то сверху. Там, над толщей земли и камня, жила улица — этот далекий шум дарил призрачную надежду, что выход уже близко. А затем тишину вспорол новый звук. Совсем близко. Прямо под нами, у самой кромки дверцы шкафа, раздался сухой, цепкий скрежет — когти царапнули по старому дереву. Вслед за ним послышался быстрый, шуршащий топоток. Не один и не два — судя по звуку, за тонкой перегородкой суетилась целая стая. Я вздрогнула всем телом, чувствуя, как по коже пробежал ледяной разряд тока. Непроизвольно, поддавшись слепому импульсу, я еще сильнее вжалась спиной в Хэ Сюаня, ища у него защиты от этой невидимой угрозы. В голове вспыхнула единственная мысль: «Нашли». Я замерла, до боли зажмурив глаза и ожидая, что в следующее мгновение дверцы шкафа распахнутся, выставляя нас на свет. Его рука, всё еще лежавшая на моих коленях, на мгновение напряглась, прижимая мои ноги к полу шкафа и полностью лишая меня возможности пошевелиться. — Тише. Видимо, это те самые крысы, — его слова достигли моего сознания не звуком, а лишь мимолетным движением губ. Он опалил кожу у моего виска своим прохладным дыханием, заставляя замереть. Но одна из этих «крыс», судя по звукам, сочла наш темный шкаф идеальным убежищем. Раздался резкий, цепкий прыжок, затем короткая суетливая пробежка, и что-то маленькое, пугающе теплое и юркое промчалось по моей ноге прямо под тканью платья. Я едва не закричала, в последний момент подавив звук в горле, но тело среагировало быстрее разума. Охваченная инстинктивным отвращением, я резко дернулась назад, пытаясь отшатнуться от этого мерзкого прикосновения, и в панике совершенно забыла, где нахожусь. Раздался глухой стук: я с силой вписалась затылком ему в подбородок, а через мгновение инерция бросила меня вперед, и я приложилась лбом о боковую стенку шкафа. В глазах на мгновение потемнело, а затем рассыпались колючие искры. Боль была острой и дезориентирующей, заставив мир вокруг окончательно сузиться до этого тесного, пыльного ящика. В ту же секунду его руки — обе — обхватили меня. Одна мгновенно легла мне на рот, намертво глуша любой возможный звук, прежде чем он успел сорваться с моих губ. Другой рукой он жестко прижал меня к себе за талию, практически впечатывая обратно в свою грудь и лишая малейшей возможности дернуться. Это не было объятием. Это был арест. Железный захват, призванный обезвредить главную угрозу нашей маскировке — мою собственную панику. — Не двигайся, — снова прошелестел у моего виска его ледяной выдох. Его пальцы, прижатые к моим губам, не давили грубо, но в них чувствовалась абсолютная, сокрушительная сила. Я замерла, боясь даже моргнуть. Мое сердце исступленно колотилось о ребра, но за моей спиной, там, где я прижималась к нему, царила мертвая, пугающая тишина. Никакого ответного стука, ни намека на пульс. Мы замерли, слившись в единый комок нервного напряжения. Он слушал пустоту коридора, а я, лишенная возможности пошевелиться, пыталась дышать носом сквозь его пальцы. Каждый вдох давался с трудом, втягивая едкий запах вековой пыли, но сквозь него внезапно пробилось нечто иное. От Хэ Сюаня пахло холодом — чистым, как сталь на морозе, и неуловимо солоноватым, словно дыхание океана. Но в самой глубине этого ледяного аромата затаилась едва заметная, призрачная нота. Это была странная, тонкая сладость, в которой чувствовалась горечь влажной земли и свежесть надломленного стебля. Непонятный, пугающе изысканный аромат, который казался здесь, в грязном шкафу, почти галлюцинацией. Он был настолько чужеродным этому месту, что я невольно попыталась вдохнуть глубже, чтобы запомнить этот контраст между его железной хваткой и этой скрытой, почти неуловимой мягкостью. Где-то в глубине шкафа снова зашуршало. Хэ Сюань слегка повернул голову. Я почувствовала кожей своего виска, как под его матовой кожей перекатились тугие мышцы челюсти. Он следил за грызуном тем самым невидимым, хищным взглядом, а эта таинственная, горькая нота продолжала дурманить мне голову, заставляя на мгновение забыть и о крысах, и о культистах. Внезапно рука, закрывавшая мне рот, сорвалась с места и стремительной тенью метнулась вперед, в темноту у самого моего бедра. Раздался короткий, сухой щелчок, будто он с силой щелкнул пальцами, разрезая воздух. В ту же секунду послышался испуганный, захлебывающийся писк и суматошный шорох — крыса в панике ретировалась, проскочив в щель под дверцей шкафа. Он не спешил убирать вторую руку с моей талии, по-прежнему удерживая меня в этой вынужденной, почти болезненной близости. Я чувствовала, как его напряжение медленно сменяется ледяным спокойствием. Его дыхание наконец стало слышным — один долгий, глубокий и безупречно контролируемый выдох прямо в мои волосы. — Ушла, — произнес он, и на этот раз его голос прозвучал отчетливо, хотя и всё еще приглушенно. Рука с моей талии медленно скользнула вниз, но не исчезла совсем. Он просто положил её на собственное колено, и теперь лишь тыльная сторона его ладони едва заметно касалась моего бока. Это прикосновение было невесомым, его легко можно было принять за случайное трение ткани о ткань, но я чувствовала его каждой клеткой тела. След от его пальцев на моих губах и талии не проходил. Кожа там горела и пульсировала, словно от прикосновения льда, который кусает не хуже огня, оставляя после себя невидимые, но глубокие ожоги. Мы замерли в новой тишине — еще более гулкой и тяжелой, чем прежде. Опасность, казалось, отступила на второй план, став чем-то далеким и несущественным. В этом тесном деревянном ящике время окончательно остановилось, превратив нас в единое целое, скованное тишиной и этим странным, пугающим электричеством близости. Вдруг тишина разлетелась вдребезги: дверцы шкафа с грохотом распахнулись. После абсолютной тьмы свет одинокой свечи, стоявшей на столе позади вошедшего, показался мне ослепительным заревом. Я взвизгнула — коротко, испуганно — и буквально отпрянула от Хэ Сюаня, отлипая от его ледяной груди. В панике я попыталась вывалиться из шкафа, путаясь в собственных юбках и едва не падая на онемевшие ноги. Я была готова к чему угодно: к защите или к тому, чтобы броситься наутек, но замерла, ослепленная и дезориентированная. — Вы... вы что здесь делаете?! Голос был до боли знакомым. Я с трудом сфокусировала взгляд. Фэн Синь возвышался над нами, озадаченно нахмурившись и всё еще сжимая обеими руками дверцы шкафа. Свет свечи со стола подчеркивал его крайнее недоумение. В комнату стремительно вошел Му Цин, на ходу убирая ладонь с рукояти сабли. Хэ Сюань к этому моменту уже бесшумно выбрался из нашего тесного убежища. С видом абсолютного, почти оскорбительного спокойствия он выпрямился во весь рост и принялся методично отряхивать свои темные одежды от налипшей пыли. Его лицо снова превратилось в непроницаемую ледяную маску, лишенную всяких эмоций. — Мы... прятались от культистов, — я поспешила взять инициативу на себя, пытаясь как можно скорее оправдать наше крайне двусмысленное положение. Голос прозвучал чуть более хрипло, чем мне хотелось бы. Вслед за Му Цином в комнату вошли Се Лянь и Ши Цинсюань. Благодаря распахнутой двери и потоку свежего воздуха, хлынувшему с лестничной площадки, дышать стало заметно легче. Тяжелый, неподвижный воздух, который мы с Хэ Сюанем делили на двоих, наконец пришел в движение. В мягком свете свечи, горевшей на столе позади Фэн Синя, было отчетливо видно, как в золотистых лучах кружатся мириады пылинок, потревоженных нашим появлением. Ши Цинсюань, едва переступив порог, тут же повторил мой недавний жест — брезгливо поморщился и плотно прикрыл нос широким рукавом. Я не стала дожидаться расспросов. Чувствуя, что легкие всё еще горят от пыли, я поспешила первой выйти из комнаты. Остальные, сообразив, что в этой каморке больше делать нечего, потянулись следом за мной. — Мы так и поняли, что случилась беда, — осторожно произнес Се Лянь. Он настороженно огляделся, когда где-то внизу лестницы, снова раздались мелкие беглые шажки тех самых «крыс». — Но ты сказала «культисты»? Я кивнула, невольно оглядывая саму себя. Вид у меня был, мягко говоря, плачевный: одежда помялась и покрылась слоем серой пыли, а на плече белел рваный рукав, сквозь который проступала подсохшая рана. — Да. Завидев Мин И, они предпочли сбежать, — я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно, бросив короткий взгляд на Хэ Сюаня, который продолжал сохранять ледяное молчание. — Ого! Умеешь зубки показать, Мин-сюн? — удивленно воскликнул Ши Цинсюань. Он с характерным щелчком раскрыл веер и взмахнул им, создавая порыв ветра. На него тут же посыпались укоризненные взгляды: поднятый им поток воздуха снова заставил пыль кружиться столбом, забиваясь в нос и глаза. Но Повелитель Ветра, кажется, этого даже не заметил, продолжая с любопытством разглядывать «Мин И». — Парочка преследователей, видимо, отстала от остальных, — поспешно добавила я, переключая внимание на себя. — Чтобы не ввязываться в лишнюю драку и не шуметь, мы решили просто спрятаться и переждать. — Они ушли вниз. Если поспешим, возможно, еще застанем их, — ровно произнес Мин И. Я бросила на него короткий, испытующий взгляд. Он выглядел возмутительно прилично — ни единого лишнего пятнышка на черной ткани, ни одной выбившейся пряди, словно он и не сидел последние полчаса в тесном, пыльном шкафу. На моем же фоне его безупречность казалась почти сверхъестественной. Мы начали спускаться. С каждой ступенью воздух становился всё более тяжелым, пока мы снова не оказались в просторном зале. Теперь здесь царила звенящая, мертвая тишина. Еще недавно это пространство было забито людьми, жадно взиравшими на творящееся зверство — иначе это безумие и назвать было нельзя, — а теперь оно превратилось в пустой склеп. Тишина не приносила покоя. Напротив, она была натянута, как струна, заставляя судорожно прислушиваться к каждому шороху. Казалось, стоит на мгновение расслабиться, и из густых теней выскочит один из оскверненных — тех, чьи тела были безвозвратно искажены коррозией. — Я думаю, мы уже должны были привлечь внимание. Где все? Голос Му Цина, резкий и холодный, сорвался с губ и тяжелым эхом понесся по залу. Звук не затух, как должен был, а принялся метаться между высокими сводами и каменными колоннами, множась и возвращаясь назад искаженными обрывками слов. Казалось, само пространство замерло, прислушиваясь к нам, а эхо, облетев самые темные углы, вернулось уже чужим, впитавшим в себя могильный холод подземелья. Мы стояли посреди этого гулкого ничто, и тишина, воцарившаяся после слов Му Цина, стала еще более осязаемой. Она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь стучать в висках. Мы замерли в этом огромном пространстве, залитом неровным, рыжим светом факелов. Пламя на стенах громко трещало, выбрасывая снопы искр, и от этого пляшущего сияния очертания предметов вокруг казались зыбкими и обманчивыми. Му Цин, сложив руки на груди, смерил нас с Мин И холодным, недоверчивым взглядом. — Странно всё это, — резко произнес он, и его слова прозвучали как обвинение. — В прошлый раз эти безумцы без раздумий бросились в драку, стоило им завидеть нас. А в этот раз, завидев одного лишь Мин И, они вдруг решили позорно бежать? Он явно на что-то намекал, но Се Лянь уже не слушал его. Принц медленно приближался к центру зала, где высилась массивная чаша. По мере того как мы подходили к ней, воздух становился всё тяжелее, приобретая почти осязаемую плотность. Фэн Синь первым прикрыл нос рукавом, брезгливо поморщившись. Запах коррозии был невыносим: едкая вонь застоявшейся крови, смешанная с ароматом жженой плоти и гнилых болотных испарений, буквально забивала легкие. В свете факелов субстанция внутри сосуда выглядела омерзительно. Это была маслянистая, иссиня-черная жижа, которая медленно перекатывалась и пузырилась, словно кипящая смола. Приглядевшись к самой чаше, я заметила на ее краях и внешних стенках засохшие бурые разводы крови. Судя по этим следам, простого погружения руки в жижу было явно недостаточно для ритуала вступления в этот «клуб» оскверненных. — Осквернение слишком сильное, — Се Лянь остановился в паре шагов от края. Он предостерегающе выставил руку, преграждая мне путь. — Сэй Лань, не подходите ближе. Это может быть опасно... Я послушно замерла, но внутри лишь горько усмехнулась. Его осторожность сейчас казалась совершенно бессмысленной. Вдруг звенящий покой был разрезан тонким, вибрирующим звуком. Из-за приоткрытой двери маленькой подсобки в дальнем конце помещения донесся надрывный, захлебывающийся скулеж. Звук был настолько полон боли и страха, что по моей коже пробежал мороз. — Там кто-то остался, — констатировал Мин И. Его голос, лишенный эмоций, прозвучал как смертный приговор. Мин И толкнул тяжелую дверь. Она поддалась с противным надрывным скрипом, словно само дерево сопротивлялось тому, что нам предстояло увидеть. Рыжий свет факелов из зала неохотно пополз внутрь тесной каморки, но его не хватало, чтобы разогнать густую тьму в углах. Му Цин, раздраженно фыркнув на заминку, щелкнул пальцами. Над его ладонью вспыхнул холодный, идеально белый шар духовного света, который он небрежным жестом направил вглубь подсобки. Скулеж стал громче, превратившись в хриплое, натужное дыхание. В самом углу, сжавшись в комок на грязном полу, сидел человек. Точнее, то, что от него осталось. Я невольно отшатнулась, прижав ладонь к губам, когда холодное сияние Му Цина безжалостно высветило детали. Это был один из культистов. Его маска валялась рядом, расколотая надвое, а по лицу, словно живые черные черви, ползли нити коррозии. Они выходили прямо из глазниц и тянулись к шее, оставляя за собой вздувшиеся, пульсирующие вены. Но страшнее всего были его руки. Ногти были сорваны до мяса — видимо, в безумии он пытался выскрести заразу из собственной кожи или вцепиться в камни пола, когда его здесь запирали. — Помогите... — вытолкнул он вместе со сгустком темной пены. Фэн Синь выругался сквозь зубы, хватаясь за рукоять меча, но так и не обнажил его, словно само прикосновение к воздуху рядом с этим несчастным могло осквернить его оружие. Сфера света в руках Му Цина дрогнула, когда культист внезапно широко распахнул глаза. В них не осталось белков — только маслянистая фиолетовая чернота, в которой отразилось наше общее отражение. Он не умер. Несмотря на вывернутые суставы и нити, пронзающие органы, его сердце продолжало биться, выталкивая черную жижу по венам. Никто не произнес ни слова. В тесном пространстве подсобки повисла такая тяжелая тишина, что треск факелов в зале снаружи показался оглушительным взрывом. Мы просто застыли в полном оцепенении, глядя на это существо, которое больше не было человеком, но всё еще продолжало чувствовать каждую секунду своей бесконечной муки. Мы смотрели на него, а он, не мигая, смотрел на нас.