Часть 1

Маленький мальчик поднимает глаза к ночному небу. Не видно ни луны, ни звезд, тьма - хоть глаз выколи. Февраль. Поле. Он морщится от холода, стаскивает варежки и бросает их на снег. Достаёт коробок и чиркает, поднимает горящую спичку вверх. Огонек горит ровно, кажется, каждую секунду все сильнее. Он улыбается. К нему придут другие. И из искры разгорится пламя. - Союз Советских Социалистических Республик признает существование Северо-Американской Социалистической Республики и надеется на плодотворное сотрудничество. Аплодисменты, пожатие рук, и, наконец, они свободны. Федор встает, потягивается, морщится от боли. Все-таки не все раны еще затянулись. - Да чего ты копаешься, Америка! - правитель зло цыкнул сквозь зубы. Он дико хотел есть. А еще спать и обезболивающее. Правитель еле успел отстирать форму от крови до того, как сесть в самолет. Военную форму, потому что костюмов у них не было. У Дежневского дрожали руки, лицо побледнело, так что стало особенно выделяться в обрамлении красных флагов. Правитель Союза выглядел лучше, у них-то гражданская давно кончилась. Фёдор встал за спиной своего. Ноги подкашивались. - Союз Советских социалистических республик рад приветствовать дорогих товарищей! Прошу к столу. САСР вздрогнул, но заставил себя натянуть дежурную улыбку и, пока главы государств обменивались приветствиями, протянуть руку Ивану. РСФСР. Брату. Брагинский широко улыбался и крепко пожимал руку. Крепко. Слишком крепко. - Федя! - его поднимают над землёй, в нос бьет запах хлеба и пота, крепкие руки сжимают так, что становится больно и очень спокойно. - Брат, я так рад тебя видеть!       Ивана было почти не узнать - в военной одежде, с широченной улыбкой и ясным лицом, на руках мозоли - он больше походил на какого-то крестьянина, а не на воплощение Империи. Однако глаза - глаза были те же, но сейчас смотрели мягко и радостно. Иван опускает его на землю, но руки в перчатках еще сжимают его плечи, крепко, как-то даже... Собственнически, что ли. Дежневский чуть заметно дергает бровями - империалистическую натуру сразу не выбить даже пролетарской революцией. Империя всегда останется Империей, Литва подтвердит. Вон сколько лет Лауринайтис ходит в слугах у России - всегда держался по-княжески: и накрывая на стол, и под побоями. - Что-то не так, Дорь? - руки сжались сильнее, Америку слегка прошиб пот. - Федька, ну ты чего, как не родной? - шептал Иван, коротко и невесомо поглаживая волосы. А Фёдор слышал другое. "Где мой беспрекословный послушный и радостный братик". И его чуть не вырвало. Америка почувствовал, как внутри разлилась боль, закопанная прежде где-то под голодом и страхом. На языке осело презрение. Он изо всех сил отпихнул от себя плечи брата. Иван удивился, но промолчал, по-военному развернулся кругом и направился к столу. - Чтоб этого Брагинского, как будто ничего не было, ну конечно, чтоб он сдох, гад! - шептал на французском ради конспирации Фёдор, запихивая в себя бутерброды с икрой. Внутри вместе с желчью клокотало что-то горькое и чёрное. Ненависть. Когда это началось? Когда он выбрал Ивана, будучи наивным трехлеткой? Когда он рассмотрел одинокого мальчика внутри Великой державы и ему просто стало очень жалко его? Когда? Когда ему было семь? В восемьсот четырнадцатом? - Где ты был?! - внутри Америки что-то падает. - Кто разрешал уходить? Иван встречает у самого входа. Федор надеется, что всё обойдётся одной нотацией, сжимается под тяжелым взглядом брата, втягивает голову в плечи. - Отвечай! - обтянутые обманчиво нежной тканью перчаток холодные руки Брагинского грубо подняли мальчишечье лицо за подбородок, вынудив посмотреть в ледяные тёмно-фиолетовые глаза. Тон голоса Брагинского намекал, что нотацией все не обойдётся. - Мы с Матьë и Евой катались на лошадях. - С отпрысками Франции? - Россия опустил его лицо, и мальчик упер взгляд на мраморный пол. Иван начинал сердиться, его голос отражался от стен, и Фёдор знал - все уже проснулись. - Спустя два месяца с окончания войны?! Дурак, ему ничего не стоит приставить штык к твоему горлу и свести со мной счёты! - Но братец Франция хороший, он так не... - секунда, и щека загорелась огнем. - Что? - Америка понял, что ближайшие пару дней он не сможет даже пошевелиться. Без вариантов. Оставалось только смириться. - Как назвал эту гниду лягушачью? - Б... Братец Франция. Иван заводился с пол-оборота и очень медленно отходил. За десятилетия он с этим так и не смирился, и каждый раз, когда разъярённый Брагинский хватал его за загривок и тащил вниз по лестнице, прижимал худой грудью к дубовой лавке, до ужаса боялся. Сколько раз говорил себе успокоиться и не напрягаться Не помогало. Было больно. - Братец, значит, Франция. Наполеон столько людей у нас прикончил, а он тебе братец. Сколько я крови потерял, помнишь?! Помнишь, как две недели лежал бледный, как снег?! Щенок, я с тобой разговариваю! - По-омню! - Дурак, сколько раз велел не елозиться, себе же хуже делаешь. - Америка вздрогнул, когда прохладная рука, коснулась его мокрой от слëз щеки. Он открыл глаза, Иван, согнувшись, стоял перед ним. Спину жгло так, что было больно даже дышать - о том, чтобы шевелиться речи не шло. - Знаю, что больно, сам виноват, слушай меня. Мы страны, Фёдор, нет "хороших" стран, каждый способен на подлость и выстрел в спину. Но и в одиночку не выжить, и вопрос только в том, кому ты доверишься и когда. - Прости-и! - всхлипнул мальчишка, с надеждой вглядываясь на железный ковш в руках брата. Он было пошевелил руками, чтоб взять его, но сморщился от боли. Иван зло цыкнул и легонько потянул брата за подбородок. Америка вскинул голову в немом крике, раны закровоточили. - Хватит шататься без спросу к друзьям, и будешь прощён. Дом полон людей, а где ты - никто не знает. Почему Оле или Наташе не сказал? - губ коснулась холодная кайма, и Дежневский разомкнул губы, жадно глотая холодную воду. - Вроде смышлёный малой, а башка пуста, как барабан Ахмеда. Что бы я сестрам сказал? Олечка, Наташенька, недоглядел я Федорушку, этот гад Франциск пустил его на гарнир к лягушачьим лапкам? - Я не думал, что бра... Франция так может сделать. Мы же с Канадой близнецы, то есть я ему тоже... - Точно дурак. - Иван стукнул его по болове тем самым ковшом, несильно, но так, чтоб Федор дернулся. - Тебе напомнить, сколько мы с Феликсом грыземся? Он мне двоюродный брат, а вы с Матье французу даже не седьмая вода на киселе. - Но тебе тоже... - Мне Канада никто, а ты - брат. - он повернул голову к младшему и посмотрел так, что что-то внутри Фёдора оттаяло и захотелось, наплевав на жуткую боль, подползти к старшему и положить голову на колени, поцеловать руку, заглянуть в глаза, выпрашивая, словно хлеб нищий, хоть одно объятие. Он задержал дыхание, будто это могло притупить боль и потянулся к Ивану, но тот, тяжело вздохнув, сел на кровать, аккуратно подхватив мальчика, и, о чём-то задумавшись, принялся медленно обрабатывать раны и перебинтовывать спину. Федор не смел даже громко дышать, чтобы не спугнуть мгновение. Ощущение близости брата будто увеличилось многократно, и если бы на спину сейчас лили раскалённое железо, он бы не сдвинулся. Его запах, его холодная одежда, его рука, нежно, так нежно накладывающая повязку, и вторая, которой он удерживал его у себя на коленях - у Феди отчего-то заныли глаза, и он рассердился, что это отвлекает его от ощущения заботы, а потом в глазах встали слезы. Он зажмурился. Иван, уже отошедший от гнева, заволновался. - Чего, Федь, сильно больно? Сейчас позову Эдварда с аптечкой, пусть вколет тебе чего-нибудь, ты пока поле... - Нет! - он вцепился в камзол, как утопающий за соломинку. - Не больно, совсем, старший брат, Вы только, пожалуйста, не уходите никуда, если надо, можете ещё раз меня высечь, только не уходите! Он взял широкую ладонь Ивана своими воробьиными пальцами и умоляюще заглянул в глаза. По незабинтованной части спины заструслась кровь, закапала на деревяннный пол... Глаза Ивана расширились от ужаса. Россия сжал зубы, быстро забинтовал остальную часть спины, взял его на руки, как хрустальную чашку, прижал к своей груди, к тому месту, где билось сердце. - Прости, Феденька, родной мой, прости, что же я делаю! Прости меня, дорогой, я же никого не люблю так, как тебя, брат, кровиночка моя, моя надежда, мое солнце, Федорушка... Маленькая американская грудь ходила ходуном, Дежневский пытался напитаться этим безраздельным вниманием старшего брата, он то вцеплялся в расшитый золотом камзол, то гладил брата по серебристым волосам, пытаясь успокоить, то тихо смеялся от своего детского счастья и одновременно тихо плакал, когда большие руки слишком сильно сжимали многострадальную спину. Иван все прекрасно видел, и ему все сильнее хотелось разрыдаться. - Ваня?.. - наутро Оля заходит в комнату брата и видит, как тот жжет стеки и плети в камине, поджимает губы, понимая, почему спина мальчика похожа на вишневый штрудель. И понимает, что Иван всё равно через пару месяцев пойдёт в лез за новыми прутьями. - У нас неправильная семья, да? - спрашивает Федорушка за завтраком, когда она потянулась за стаканом молока для него, потому что брат разошёлся и рассек младшему часть мышечных волокон, и даже с учётом быстрой регенерации надо дать на восстановление хотя бы неделю. - Сестрица? Украина опускает взгляд. Правда или авторитет Российской Империи в глазах Америки? Виновата ли она? Ее забрал Литва, когда брат был не старше Федьки, а отбили ее обратно, когда Ване было уже за двадцать. Она не могла повлиять на него. Или все-таки могла? Неужели она могла сделать хоть что-то, чтоб ее милый Ванечка не вырос в... Это? - Замолчи и открой рот, а то молоко пролью. Наташа за соседним столом совершенно не по этикету закатывает глаза. - Да, Федь, у нас сумасшедшая семейка. - говорит она ему в саду, когда завтрак уже кончился. - И что ты делать с этим будешь? Если бы он мог, он бы пожал плечами, но Федька только вопросительно кривит лицо. - Вот то-то же. Брат не умеет контролировать гнев, но он более чем адекватен и еще более души в тебе не чает. А ты просто глупый, что пошел во Французский дом. Ты видишь это? - она показывает на полностью разрушенное левое крыло дома. - Тут была его комната, любимая комната с кучей дорогих вещей. Это всё Франциск своми пушками. Так что ты бы шёл лучше поцеловал ему ручку, а не занимался пустой философией. Тебе это не к лицу. Философия, милый, дело познавших жизнь. Россия мягко вынимает руку из цепких пальцев младшего брата после положенного поцелуя и опускает на лоб, измеряя температуру. Ясные синие глаза заглядывают прямо в душу, и зрачки Ивана леденеют, чтоб не раскрыть истинные чувства. Брагинский сглатывает комок, беря под контроль дрожащий голос. - Ты понял, почему я тебя наказал? - Да, брат. - Чу́дно. Пойдём со мной. Он хотел посетить столицу, чтоб развеяться, выбросить из головы панику после исчезновения брата и муки совести за его избиение, но эти синие глаза точно стали бы преследовать его. Что ж, Америка всего лишь ребёнок, наутро не помнящий обиды. Он вполне может искупить вину парой-тройкой часов совместного времяпрепровождения, так ведь? ... Так ведь? Или когда ему почти двенадцать? - Оля, не начинай. Я не бил его уже несколько веков! Я не такой, как Орда! Я по крайней мере не упиваюсь своей властью над ним. Иван вздрагивает вспоминая что-то ужасное и противное. Глаза Ольги полны печали, она тяжело вздыхает и подходит к младшему, опуская голову ему на плечо. - Ты стал независимым? И Сейшелы тоже? Матье, практически восемнадцатилетний юноша, застенчиво чешет затылок и улыбается, глядя на Америку сверху вниз, улыбается так, что у Ивана начинают чесаться кулаки, а Франциск замирает с чашкой чая в руках, оценивая, успеет ли вытащить детей из дома. Иван думает напряженно, отчего его глаза темнеют и становятся практически цвета драгоценных камней, и в них сверкают искры неясной тревоги. Он молчит весь обед и после отъезда Франции ещё несколько часов, а потом через Эдварда зовет Федора к себе в кабинет. Младший бросает книги и через полминуты уже на месте, тихо закрывает дверь и подчиняясь жесту, подходит к Ивану, стоящему в шагах восьми от стола в центре комнаты. Брагинский улыбается, довольный мгновенному послушанию, аккуратно поднимает лицо Фёдора за подбородок, ведет в стороны, то ли изучающе рассматривает того, то ли хочет узнать, не начнет ли он возмущаться этой простой, но неприятной манипуляции. Этакая проверка на бунтарские настроения. - Здравствуй, родной мой. - Империя говорит негромко, ласково, но Америка все равно чувствует напряжение, слишком тёмные у России глаза, слишком неестественная улыбка, слишком затуманенный взгляд, слишком "слишком". - Я приятно удивлен, как медленно ты растешь. Ты видел, Канада уже обогнал Франциска. Но ты же не собираешься вставлять мне палки в колеса? - Нет, никогда... Иван незаметно выдыхает, довольный тем, что воспитанник остался прежним, но так и не отпускает пальцев и не перестает напряжено вглядываться в синие глаза мальчишки, будто что-то выискивая. - Ты же останешься таким навсегда, Феденька? Останешься моим маленьким братом? - Да, конечно, только не уходи больше, прошу тебя. - потом Федор будет драть на себе волосы за эту мольбу, но сейчас, сейчас он не может молчать. Два года это слишком много. - Я должен работать, мальчик. Почему тебя это волнует? Тебя никто не трогает за моей спиной, и ты ешь досыта. Мои залежи практически неисчерпаемы, да и твои земли богаты всем, нам хватит на много-много лет, живи и радуйся. Ты ведь ни в чем не нуждаешься, так, Америка? - Я... - Федору почти двенадцать человеческих. Голос прорезывается. - Тебя никогда нет, я тебя почти не вижу! Это не должно было прозвучать так жалко, но это должно было прозвучать. Пальцы Ивана вздрагивают только на долю секунды. - Знаю, Феденька, мне тоже жаль. - Россия неожиданно нежно гладит его по голове, и он вцепляется в имперские одежды, обнимает так, будто в последний раз. - Ты любишь меня, Американская губерния? Любишь старшего брата Россию? - рука легко перебегает с макушки на спину, сдержанно поглаживая её и ощущая, как сильно колотится живое сердце. У Ивана грудь давно пуста. А Фёдор даже теряется. Любит ли? Да в эту секунду нет ничего, кроме брата, кроме этих пышных одежд и рук, обтянутых холодной перчаткой, кроме этих фиолетовых глаз. Америка забывает дышать, не то что говорить, забывает даже про заданный вопрос. А Иван почему-то улыбается. - Ты мой хороший. - шепчет он, и Федор готов умереть, лишь бы услышать это еще раз. Но Брагинский отходит к столу, садится в мягкое кресло и поворачивается к нему, улыбаясь, словно мальчик только зашел. - Федорушка, чего стоишь, как не родной? Подойди, поцелуй ручку и взгляни, что за гостинцы я привез от пруссака. И смотрит так, будто "сама забота", и руку в белоснежной перчатке протягивает. Америка хочет заорать, что он готов хоть сейчас сжечь все эти треклятые гостинцы и богатые одежды и вообще жить в комнате прислуги, только б просто быть рядом с братом. Но уже поздно, и он, конечно успокоится, подбежит, по всем правилам этикета поклонится, как верноподданная колония и поцелует протянутую руку, и потянется за еще хотя бы секундой объятий, но нет. Ему положены только самые лучшие ткани на новый костюм для выхода в свет и самый дорогой немецкий шоколад, а после - иди, мой мальчик, снеси ткани швее да угости конфетами сестер. Я буду работать" По человеческим меркам ему двенадцать. Матье восемнадцать. Даже Еве - четырнадцать. - Нет! Молю, дай хотя бы тихо посидеть с тобой! Grand frère, пожалуйста! Матье и Ева хотя бы раз в месяц чемто вместе заняты с братцем Францией, а мы... - Что сказал? Повтори-ка, кто твой брат? *** - Оля, что мне делать?! Ее брат, Империя, рыдал до икоты, как маленький мальчик. Он тыкал Франции на слишком частое сюсюканье и обилие ласки и нежных слов, игнорируя, что Франциск в тринадцать лет уже воспитал всю Западную Европу. Чертов Канада, учтивый, сильный, вежливый до блевоты и независимый. Копия своего братца в молодости. России пришлось одергивать себя и уйти пораньше со званого ужина, чтобы не засветить кулаком по лицу Бонфуа. Этот лягушатник, сам не зная, напомнил насколько он ошибался все это время... Франциск взял того кто был мягче и слабже и взрастил в нем стержень, выпустив на мировую арену нового сильного и независимого игрока. А он взял того, что был тверже и живее. Похожего на себя. Орлёнка с большим потенциалом и сильными крыльями, не боящегося идти с палкой на зубра и побеждать. Взял, чтоб сломать крылья. Чтоб превратить в почтового голубя. Чтоб сделать зависимым. Чтоб использовать слабые места и эмоциональные потребности как рычаг манипуляции. И получил незрелую страну, такого же, как он сам. Глаза Америки уже давно подернулись безумием, безумием алчущего любви и принятия, и это безумие отдавало сиреневым... Иван помнил этот взгляд. Видел его много раз. В отражении. Между ними была всего одна разница: ему не было к кому идти. Орда, а потом и "союзники" из раза в раз всаживали нож в его чересчур доверчивое сердце, и Иван озлобился. А Федор шел к нему за восполнением этой любви, как житель пустыни к колодцу. И вместо того, чтобы открыться долгожданному братишке, подарив счастье себе и ему, он, как распоследний подонок, сунул ему кружку с ядом, пряча в кармане антидот. И маленький Америка, довечиво глядя в глаза, выпил все до последней капли. Маленькие дети умеют верить. Я приятно удивлен, как медленно ты растешь. - Мелкий русский щенок, ты никогда не вырастешь! - заходился смехом Орда на слова Руса о том, что он станет большим и отомстит. - Плохо мне, плохо... - шарф резко стал душить - Рус! - Иван взрогнул и вперил взгляд в зеркало. Орда в имперских одеждах противно усмехался. - Проиграл Рус. Я же говорил, я никогда не умру! -Ты же останешься таким навсегда, Феденька? Останешься моим маленьким, братом? - Ты мне вечно приносить дань будешь, смирись. Твоё дело-обеспечивать моё богатство, грязный раб! - Ваня! Он царапал шею, будто пытаясь сдереть ошейник, которого уже след простыл. - Я никогда тобой не стану, урод! - закричал он из последних сил. Получилось тихо, будто кричал ребёнок. - Господин Россия, что с Вами?! - Эдвард, воды, быстро! Ванечка! Успокойся, пожалуйста, Ванюша! -Уже стал, Рус! - засмеялся Орда, падая на подушки своего богатого ложа, и дернул на себя цепь, притягивая к себе... - Федя... Малыш Америка держался за железный обруч своими воробьиными пальцами, маленький растерянный, как когда-то давно сам Иван. Доверчивый маленький ребёнок, он заглядывал в черные глаза золотой Орды, бессловно спрашивая: ты мой друг? Может, ты мой старший брат этом непонятном мире? Иван замер. Он вспомнил. В тот день ему поставили рабское клеймо каленным железом. На сердце. В ушах зазвенел крик Федора. - Прости меня! Простите меня, простите... Украина снова и снова гладила волосы брата, плача, подняв голову вверх, чтоб слезы не капали на макушку. Орда презрительно усмехнулся и растворился в воздухе. В эту ночь Иван Брагинский, уткнувшись в плечо старшей сестре, без слез плакал, опять и опять признавая то, что стал ненамного лучшим воспитателем, чем Золотая Орда. И что Франциск, который давным-давно со слащавой улыбкой говорил, что лучше бы ему не забирать Теодора на воспитание, был однозначно прав. *** Федор просыпается с окровавленной спиной в момент, когда Литва, тяжело вздыхая и что-то сердито шепча на родном языке, перевязывает его. Толис перехватывает его взгляд и, закончив, аккуратно опускает на кровать, садится рядом на корточки. - Это неправильно, так относиться к семье. Это не любовь, слышишь меня, Федь? - зачем-то говорит он на чистом русском, и долго сидит рядом, поглаживая почти подростка по голове, перебирая вихры цвета пшеничного поля и напевая что-то грустное и ласковое, поминутно заглядывая в подернутые нехорошей сиреневой дымкой глаза. "Зачем он здесь..." В сердце Америки вдруг что-то наконец надломилось, как лед в оттепель, треснуло и заныло от тоски. Он вспомнил, как болели в детстве голые руки на морозе. Сначала просто холодно Потом очень больно Потом сложно даже шевелить пальцами. А дальше его всегда отогревали. Но почему-то сейчас стало очень интересно, что будет дальше Может... Может тогда руки потеряют чувствительность и не будут больше болеть? - Отойди, дядь Толь, пожалуйста. - заставил он себя произнести, морщась от боли, и литовец послушно удалился. Америка еще долго неподвижно смотрел в стену, не моргая и даже не плача, но этого никто не видел, так как у него всё еще была своя комната. Одна из самых богатых в доме. *** - Феденька, - не хотелось открывать глаза, но что-то поганое, что так и не получилось выжечь ненавистью, заставляет распахнуть глаза, повинуясь голосу. Иван сидит на краю кровати и гладит его по волосам. В голове проносится мысль, что раньше он бы умер от счастья. А сейчас ничего не чувствует. - Я тут решил зайти к тебе. Апостолис сказал, что ты не плакал, держался молодцом. Хочешь поговорить, о чем-нибудь? Поговорить? Рассказать что-то? Неужели Российская Империя решил поиграть в участливого старшего брата? Еше вчера он бы разрыдался и кинулся бы целовать руки Империи. Но сейчас... Сейчас он осмелел. Или обнаглел, смотря как судить. - Нет, благодарю за предложение, но воздержусь. С вашего позволения, я досплю. Сейчас бы отвернуться, укутавшись в одеяло, но больно было даже шевельнуть головой, так что он просто закрывает глаза и дергает бровями. Россия так и замер, но не отреагировал. Фёдор в голове считал. Пятнадцать шагов до двери, скрип, защелка. Теперь можно рыдать, оплакивая редкую возможность разговора. Только рыдать не хотелось, не хотелось вообще ничего. Он зажмурился, зарядил кулаком по одеялу и заорал без звука в ночную темноту, то ли от боли в спине, то ли от чего-то иного. Надвигалась осень. В эту ночь он в первый раз подумал, что ненавидит Россию и сам этого испугался. *** - Да оставайтесь до завтра, советский авиапром с удовольствием обеспечит вам перелёт прямо до столицы! Брагинский посылает в сторону брата красноречивый взгляд. Всё. Серьёзного разговора не избежать. Он послушно следует за ним до автомобиля, тянет руку на задние сидения, но его останавливают, и приходится относительно комфортно устроиться на переднем. - И чего это мы дёргаемся от старшего брата, как от прокаженного? - начинает Россия, едва они отъезжают от Кремля. - Ничего и не дергаюсь. - Товарищ Дежневский, врать будешь в плену у капиталистов, и то если партия добро даст. - усмехается Россия, но взгляд все тот же, серьёзный и ледяной. Федор прячет глаза и отворачивается к окну. - Дорь, если не расколешься по-хорошему, придётся тебе показать наш подвал, а мне бы этого очень не хотелось, родной. "Родной, ну конечно..." - к горлу подступила тошнота, обида, и Америка вспыхнул. - Родной? Родной, да?! А то, что ты манипулировал мной, бросая крохи любви, как какой-то псине?! Это в твоем понимании родня?! Прям семья на эмоциональных качелях, потрясающе! Иван смотрит на дорогу, не моргая. Паркует машину около дома. И лжет прямо в глаза, в глаза с фиолетовой дымкой, как вечное подтверждение его ошибок. - Не было такого. И уходит, не обращая внимания на то что в синих глазах предательски стоят слезы. Америка не плакал с двенадцати лет, но он всё еще такой ребёнок. Наивный или ищущий в каждом хорошее? Кто знает... - И вообще. - подошел Иван после ужина. - Допустим, я помню каждый удар, что ты от меня получил. И что ты хочешь этим сказать? - Я требую признания того, что это было! - выпалил Фёдор то, что бередило его душу прошлые лет сорок. Было очень страшно и одновременно легко. Где-то внутри маленькая Американская губерния ожидала очередного скандала. Иван смотрел устало и холодно. - Ну? Я признаю, что был неправ. Я действительно перебарщивал с этим империализмом, упивался властью и не контролировал гнева. С каких пор это новость? Америка внутренне выдохнул. Не зажглись фанфары, ничего не произошло, но как будто стало легче на душе. Немного. Но стало. Только... А что дальше? - И вообще, чего ты начал этот вечер откровений? С чего? С того, что будь Иван просто кровожадным тираном было бы куда проще. Черное-белое, зло-добро, Иван-дьявол во плоти. Но это не так. Когда Брагинский перед Февральской революцией вытолкнул его на паром до Аляски, он хотел начать все с чистого листа и пошел проситься в семью Франции. Франция умыкнул несколько десятков тонн алмазных запасов и всадил нож в спину, напоследок обворожительно улыбнувшись. Пруссия поступил аналогично. О третьем шансе он уже и думать боялся. А потом полумертвый после семнадцатого года Иван, весь в нехорошем фиолетовом дыме притащил к ногам Америки Франциска и Гилберта и приставив к шеям штык потребовал вернуть всё до копейки. Вернули даже с процентами. Фёдор не поверил глазам. После этого хороший удар штыком по башке был даже к месту. - Что, душа ноет, мол тебе такой бедняжке не досталось нормального детства под крылышком какого-нибудь Франции или Англии? Америка не ответил. Иван не ждал ответа. Он сам понимал, что не был лучшим воспитателем. И также понимал, что не выдержит этого "да" из уст того, кого любил по-своему, но больше всех. Америка чувствовал себя глупо. Глупо было столько лет бояться. Глупо было вообще что-то предъявлять России, когда восемьдесят процентов бюджета разрушенной революцией Североамериканской социалистической республики поставляло СССР. Глубоко внутри он всё еще был ребенком, которого забрали в богатый дом и вложили в рот золотую ложку. Брагинский не спускал его с рук первые пару десятков лет, так что Беларусь начала ревновать. Иван всегда хотел брата, но был ли у него пример перед глазами? Разве что негативный. Остатки этого примера до сих пор алеют на шее - Федя видел в бане. Да, детство с Ордой объясняет, но не оправдывает его. И все же... Федор, прикрыл глаза, осознав, что дико устал, даже размышляя об этом. Мир изменился до неузнаваемости, и было очень страшно сейчас делать первые шаги, будучи страной без внушительного прошлого, а еще и со строем, ненавистным подавляющему большинству. - Америка...- Иван опустил его руки и поднял за подбородок, чтоб Дежневский смотрел точно в глаза. - Ты же знаешь, что любовь может быть многогранна, мальчик? - Ты о чем? - Просто запомни, пока Советская Россия на картах, никто не посмеет тронуть тебя. Иван улыбался У него все было не просто хорошо, а прекрасно. Призрак коммунизма копил силы,чтоб распространиться на Европу и Азию, стройка шла во всю силу, а его младший брат выжил в горниле своей революции и приехал к нему, целый, в здравом уме, он накормил его супом и пирожками, напоил чаем. И Фёдор почувствовал себя таким дураком, что убил столько драгоценных десятилетий на детские обиды. Может и сто раз заслуженные, но глупые. Иван столько раз мог погибнуть, он сам столько раз мог сложить голову в борьбе за свободу... Какие-то старые шрамы, какие-то обидные слова... Да их обоих могло не стоять сейчас здесь! - Да ты чего, Федь?! Малахольный! - Ваня, прости... Я так рад, что ты здесь, Ваня... Иван стоял усмехаясь и сверкая фиалковыми глазами, прижимая к себе дрожащее тело брата, который наконец-то сам кинулся ему на шею. - Дурак ты, Дорь. То набычится, как партизан, то прощения просит! - и, едва уловимым нежным движением коснувшись пшеничного цвета макушки. - Ты же мой младший брат, я люблю тебя, какие обиды. Федя почувствовал, как глубоко внутри шевельнулась отчаянная жажда одного слова, всего одного "прости". - Все, Федь, я иду спать, мне завтра вести вас в аэропорт. Все, давай, мальчик, отпусти меня. Он осторожно опустил брата на землю. Фиолетовые глаза были ровны, как цветы фиалки. Федя понял, что он тоже дико хочет спать. А еще он понял, что ужасно просчитался. Что отмороженные руки действительно больше не болят, но только потому что их отрубают. И что он не сможет заморозить свое сердце. Он, в конце концов, не Брагинский. И ему просто очень хочется нормальные отношения в семье. Простить эту противную обиду.