Часть 2

      Америка проснулся от того, что Наташа громко закрыла дверь их купе. Сестра виновато помахала, мол, спи, спи, и Федя перевернул подушку на холодную сторону и лег, но спать больше не пришлось. Он опустил подбородок на ладони и принялся смотреть в окно, вглядываясь в темноту. Это быстро ему наскучило, и Дежневский перевернулся на бок. Напротив спал Иван. Как ни крути, вглядываться в брата было интереснее, хотя бы потому что опаснее. За свои девятьсот с гаком лет Россия выработал чутьё и умудрялся спать одновременно и крепко, и чутко, просыпаясь при любой потенциальной опасности.       Фёдор давно планировал узнать, проснется ли Ваня, если буравить его взглядом достаточно долго. Ну, как минимум, чтобы отвесить ему затрещину. Или же братова чуйка сочтет его идиотом и не посчитает нужным нарушать богатырский сон хозяина.       Его хватило минуты на три. Потом, мысленно прокляв свое неумение засыпать повторно, Федя слез с верхней полки, пошарил под полкой и не найдя свою обувь, надел Ивановы тапочки и вышел в коридор. Шрамы все еще ныли, видимо, на погоду, но уже скорее как каприз маленьких детей, чем действительно острой болью. Федор заставил себя улыбнуться. Самое страшное было позади. Что такое гражданская война для государства, что такое революция? Попытка выжить, будучи разрываемый изнутри. Буквально. Да, будь ты хоть сто раз условно бессмертным, это больно. - Если ты решил передумать и свалить к капиталистам, следующая станция через двенадцать минут, можешь собираться. - Фёдор вздрогнул и обернулся. Иван, босой и раздетый до пояса - июль, самая жара, протягивал ему его прорезиненные тапочки. - И обувь мою отдай. - А так хотелось забрать твои лапти, это ведь секретная разработка Советского Союза! - усмехнулся Федор. - Если сопрешь, потащу тебя на Лубянку. - Иван приобнял брата одной рукой, прижал куда-то в область сердца, коснулся макушки губами, не просто поцелуй - печать, от которой Фёдор почувствовал какое-то сковывающее тепло. Как теплая и благоустроенная камера? Нет, скорее плотное утяжеленное одеяло. В теплой и благоустроенной камере.       Америка поморщился, отгоняя мысли антикоммунистической пропаганды, услышанные от Англии и Франции, и прижался крепче. Еще только пару секунд. Плохо было раньше. Сейчас он на своем месте. Рядом с Иваном. Все хорошо. Очень легко и весело.       Фёдор скинул обувь. Иван с усмешкой окунул ноги в свои гигантские тапки, но не ушел. Устроился рядом - вглядываться в темноту. Теплый желтый цвет от ламп Ильича смягчал рисунок шрамов на богатырском теле. Фёдор заставил себя оторвать взгляд. - Я думал, ты не любишь, когда... - Жариться не люблю еще больше. - отрезал Иван. - И в конце концов мне через десяток-другой уже тысяча лет. Доколе мне еще ходить как кочан капусты? Федор замолк, но искоса костился на выделяющиеся на бледной коже спины шрамы. След цепи золотой Орды, след от клейма на лопатке. Парочка десятков следов штыков, пуль, мечей... Фёдор дернул головой, прогоняя странные ассоциации с вишневым штруделем и росписью под Гжель, мысленно отвесив себе пощёчину. "Как он вообще может нормально говорить с Эрдене, после всего этого?" Они пропустили женщину, что направлялась в туалет, и снова уставились в темноту. Поезд остановился рывком, Федор полетел вправо, не удержавшись, и тут в горло впился воротник - Иван остановил его, ухватившись за горловину рубашки. - Ну давай еще убейся в поезде. - закатил глаза Иван. - Спасибо. - поправив воротник, улыбнулся Федя. - Пойдем, прогуляемся, поезд сорок три минуты стоит. - не терпящим возражений, тоном, сказал Иван. Он открыл купе, снял с вешалки рубашку и направился к выходу. Фёдор направился следом.       На перроне были только они и человек пять сходящих пассажиров, и двое заходящих, мама с дочкой. Федя рассеянно считал вагоны приходящего поезда. Иван застёгивал пуговицы на рукавах. - Почему вернулся? - вдруг серьёзным, железным даже тоном спросил Иван. Америка сбился на двадцать третьем, нахмурился, но в конце концов плюнул на вагоны. - Ты о чём вообще, к кому мне было идти? - Справлялся бы сам, как я. Ты же понимаешь, что вручил мне все карты в руки? САСР только после революции, у тебя куртка все еще порохом пахнет, ты голодный как Бобик, подсадить на ресурсную иглу ничего не стоит. И все, твое правительство - моя марионетка. Пропаганда, внутренняя политика, внешняя, все моë. Фёдор, ты или дурак, или трус, или прикидываешься. Я не воспитывал дурака и труса. - Они бы меня разорвали, ты же знаешь. - Знаю, что ты бы выжил. В любом случае. - Ты предлагаешь мне вернуться в прошлое и кинуться полудохлым в одного отбиваться от английского и французского флота?       Иван молчал. Федор ненавидел, когда Иван так молчал. С этим противным выражением лица, когда ты виноват в любом случае. Однако он не вернулся в вагон. Стоял, как всегда, как когда был Американской губернией, подноса с кофе и сливками не хватает. Фёдор даже заложил руки за спину, сцепив локти ладонями, и внутренне горько усмехнулся. Автономная Республика, блин.       Иван снова медвежьей хваткой притянул младшего за затылок к себе и жадно вдохнул запах его волос - пшеница, порох, кукурузный хлеб. На мгновение промелькнула мысль что это уже десятый раз за последние сутки. Иван будто все никак не мог им надышаться. - Прости. Ты все правильно сделал. Америка был уверен, что свихнулся. Россия просит прощения? Россия говорит, что он, "Американский цыпленок" прав? - У тебя ведь было к кому идти. Вот ты и пришел. - задумчиво произнёс Иван, и взмахнул рукой, мол "за мной". Взмахнул совершенно по-имперски, как будто забыл, что он сам сверг монархию каких-то двадцать лет назад.       В купе Иван затащил его к себе, непонятно как расположив его и себя на одном койко-месте. Он молчал, чтоб не разбудить сестер, только все дышал и дышал запахом его волос, и смотрел как-то грустно. Федя не мешал, лежал и наслаждался. Они не спали так с девятнадцатого века. Через полчаса товарищ Дежневский наконец заснул. Ему снился дом, их дом, в окружении вишневых деревьев, Который давно был перестроен в детский сад. Он вскочил с белоснежных простыней, в доме пахло свежим хлебом, пирогами и свиными окороками, не постный день, Только вот Оля больше не пекла пирогов. Не место женщине на кухне. Он прокричит: "Доброе утро!" - и бросится в объятия Ивана, который наконец-то дома, а не в разъездах, и тот подбросит его и поймает в свои объятия, прижмет к себе, в нос ударит запах ладана, брякнут драгоценнные камни, и посадив на левой руке, даст целовать-целовать правую, потом погладит по щеке, ласка ему, младшему брату и фавориту Империи... Только Империи больше нет.