Хван Хёнджин и Т/И | Бесячий коллега

Ты ненавидишь Хван Хёнджина. И нет, это не фигура речи. Ты ненавидишь его с того самого дня, как он перевёлся в ваш университет три семестра назад. Вошёл в аудиторию с видом наследного принца, снизошедшего до визита в крестьянскую лачугу. Высокий, с идеальной осанкой, с этими дурацкими волосами, которые струились за ним как шёлк, хотя он явно не прикладывал к этому никаких усилий. Оглядел аудиторию с ленивым превосходством — будто прикидывал, кто здесь достоин его внимания, а кто нет. Ты, видимо, не прошла отбор, потому что его взгляд скользнул по тебе как по пустому месту. Он сел через два стула от тебя, достал блокнот и начал рисовать. Даже не записывал лекцию. Просто рисовал. И профессор ничего ему не сказал, потому что на первом же семинаре, когда какая-то отличница попыталась его подколоть вопросом посложнее, Хёнджин ответил так — небрежно, даже не подняв головы от блокнота, — что вся аудитория притихла. Он был не просто умён. Он был до отвращения, до зубного скрежета умён. И он это знал. С этого дня всё пошло наперекосяк. Вы препирались по любому поводу. Вернее, это ты препиралась с ним — потому что он умудрялся выводить тебя из себя одним своим существованием. Его манера растягивать слова, будто он делает тебе одолжение, разговаривая с тобой. Его привычка поправлять волосы, когда ты пытаешься доказать свою точку зрения — словно твои аргументы не стоят даже того, чтобы слушать, не отвлекаясь. Его улыбка — ленивая, снисходительная, будто он смотрит на забавного хомячка в колесе. — Ты не мог бы хоть раз посмотреть на меня, когда я с тобой разговариваю? — рявкнула ты однажды после семинара, когда он, глядя в свой дурацкий блокнот, в пух и прах разнёс твою презентацию. Он поднял глаза. Медленно. Как будто сама просьба была утомительной. — А ты скажи что-нибудь, на что стоило бы смотреть, — ответил он. — Я пока не услышал. И вернулся к своему рисунку. Ты стояла, открыв рот. Кто-то из однокурсников прыснул. Твои щёки запылали. Ты развернулась и вышла, хлопнув дверью, и весь коридор слышал твои проклятия в его адрес. Но это было ещё не самое страшное. Самое страшное — он был хорош во всём. Во всём, за что бы ни брался. Хёнджин не просто рисовал — его скетчи были на уровне профессионального иллюстратора. Он не просто отвечал на семинарах — он формулировал мысли так, что профессора просили его остаться после пар и обсудить «перспективы научной работы». Он не просто занимался спортом — на физкультуре он двигался с грацией танцора, и ты ловила себя на том, что смотришь на него, забывая дышать. А когда он однажды взял гитару на факультетском вечере и сыграл какую-то сложнейшую композицию, даже твои друзья, которые знали о твоей ненависти к нему, зааплодировали. — Он невыносим, — сказала ты Сумин, глядя, как Хёнджин принимает поздравления с ленивой улыбкой человека, который привык к восхищению и слегка им пресыщен. — Он талантливый, — заметила Сумин. — Он высокомерный павлин. — Красивый павлин. — Я тебя ударю. Сумин рассмеялась. Она была единственной, кто знал правду. Знала, что ты врёшь. Знала, что каждую чёртову ночь ты лежишь в кровати и думаешь о нём. О том, как он смотрит на тебя — редко, но когда это случается, у тебя перехватывает дыхание. О его руках — длинные пальцы, которыми он так лениво поправляет волосы. О его голосе — низком, тягучем, который проникал под кожу и оставался там. Но была ещё одна правда. Ты тоже не лыком шита. Ты была лучшей на курсе по статистике. Твои эссе трижды публиковали в факультетском журнале. Ты могла за словом в карман не лезть и однажды довела до слёз парня, который попытался тебя унизить. Ты не боялась его. Ты не боялась никого. Кроме, возможно, себя. И того, что ты чувствуешь. — Почему вы просто не переспите? — спросила однажды Сумин. — Может, полегчает. — Скорее ад замёрзнет. — Ад — это то, что у тебя между ног каждый раз, когда он проходит мимо. Ты запустила в неё подушкой. Но она была права. И вот — пятница. Факультетская вечеринка. Квартира Чанбина — единственного человека на курсе, у кого достаточно просторное жильё, чтобы вместить сорок пьяных студентов. Гремит музыка из колонок. Кто-то танцует на балконе. Кто-то играет в пиво-понг. Ты стоишь у стены с пластиковым стаканчиком и пытаешься не смотреть на Хёнджина. Он в другом конце комнаты, окружённый свитой. Три девушки и пара парней, которые смотрят на него как на мессию. Чёрная водолазка обтягивает его плечи — ты точно знаешь, как перекатываются мышцы под тканью, потому что видела его в футболке на физкультуре и потом не могла уснуть. Волосы распущены, падают на глаза. Он смеётся над чьей-то шуткой и даже не смотрит в твою сторону. Рядом с ним — девушка с филфака. Ты знаешь её имя — Йеджи. Красивая. Умная. Идеальная. Она трогает его за руку и смеётся, запрокидывая голову. Хёнджин что-то шепчет ей на ухо — ты видишь, как она краснеет и хихикает. Ты делаешь большой глоток. Потом ещё один. — Полегче, — голос Сумин над ухом. — Ты сейчас дырку в нём прожжёшь взглядом. — Я не смотрю на него. — Ага. Ты допиваешь стакан и решаешь — всё, хватит. Ты пробираешься сквозь толпу к балкону. Свежий воздух. Тишина. Ты закрываешь за собой дверь, опираешься на перила и делаешь глубокий вдох. Наконец-то. — Скучаешь? Ты замираешь. Нет. Только не это. Ты оборачиваешься. Хёнджин стоит у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрит на тебя с этой своей ленивой полуулыбкой. — Тебе какое дело? — твой голос холоднее, чем ты планировала. — Абсолютно никакого, — он пожимает плечами. — Просто интересно, почему ты сбежала. Увидела меня с Йеджи? — Не льсти себе. — Я не льщу, — он отклеивается от косяка и подходит ближе. — Я констатирую факт. Ты злишься. Твои ноздри раздуваются. Ты сжимаешь перила так, будто хочешь их сломать. И ты выпила три стакана за полчаса — я считал. — Ты следил за мной? — ты изгибаешь бровь. — Трудно не следить, когда ты так громко меня ненавидишь, — он останавливается в шаге от тебя. — Это привлекает внимание. Ты фыркаешь и отворачиваешься к перилам. — Иди обратно к своей Йеджи. Она, кажется, готова съесть тебя живьём. Или наоборот — тебе выбирать. — Ревнуешь? Ты резко поворачиваешься. — Я? К тебе? — ты делаешь шаг к нему и тычешь пальцем в его грудь. — Послушай, Хван. Ты, может быть, хорош во всём, за что берёшься, но это не делает тебя неотразимым. Есть люди, которым твоё высокомерие не кажется очаровательным. Он смотрит на твой палец, упирающийся в его грудь. Потом — на твоё лицо. — Закончила? — спрашивает он спокойно. — Нет! — ты делаешь ещё шаг, теперь вы стоите почти вплотную. — Ты ходишь по университету как павлин, распустив хвост, и думаешь, что все должны падать перед тобой ниц. Но знаешь что? Мне плевать. На твои оценки. На твои рисунки. На твою дурацкую гитару. Ты для меня — пустое место. Он молчит. Смотрит на тебя сверху вниз. В его глазах что-то меняется — уходит ленивая насмешка, появляется что-то другое. Острое. Настоящее. — Договорила? — его голос ниже. — Договорила. — Тогда послушай ты, — он берёт твою руку — ту самую, которой ты тыкала в его грудь — и не отпускает. Его пальцы тёплые, крепкие. — Ты права. Я хорош во всём. Я это знаю. И я не собираюсь притворяться скромным, чтобы кому-то было комфортно. Ты хочешь, чтобы я был другим? Извини. Такого не будет. Он наклоняется ближе. Ты чувствуешь его дыхание. — Но ты, — продолжает он, — ты единственная, кто не падает передо мной ниц. Единственная, кто спорит. Единственная, кто смотрит на меня как на равного — или даже как на низшего. И знаешь что? Это бесит меня. До чёртиков. — Рада, что взаимно, — огрызаешься ты, пытаясь вырвать руку. Он не отпускает. — Но ещё больше меня бесит, — его голос падает до шёпота, — что я не могу перестать думать о тебе. Что я рисую твоё лицо в блокноте на каждой лекции. Что ты снишься мне. Что я представляю, как заставлю тебя замолчать — по-настоящему замолчать, без всех этих твоих колючек и острот. Ты замираешь. Твоё сердце колотится где-то в горле. — Ты врёшь, — говоришь ты. — Я никогда не вру, — отвечает он.