Часть 1

Собакам и евреям вход запрещён, — с ужасом прочитала юная девушка на входе в любимый кондитерский магазинчик. Оставив свой небольшой велосипед у обочины, Эвтида подошла к вывеске и через прозрачную дверь магазина посмотрела на продавца, которого знала давно. Невысокого роста мужчина, что часто продавал Эве ее любимые шоколадные эклеры с грустью посмотрел на неё и пожал плечами. Он и сам не был в восторге от новых правил и требований, однако деваться было некуда, такова была воля фюрера. К Эве он относился хорошо, знал ее с детства, однако пустить в магазин и продать что-нибудь не решился. Все же своя жизнь была дороже. Да и солдаты были повсюду… Заправив выпавшую прядь кудрявых волос за ухо, поникшая Эвтида вернулась к своему велосипеду. В последние месяцы жить становилось все труднее и труднее и сколько бы девушка не уверяла себя, что эти несправедливости скоро закончатся, страх медленно проникал под кожу. Вначале всем евреям велели носить особые повязки на руках, отличающие их от немцев, среди которых они жили, потом запретили получать образование, а теперь поочерёдно закрывали доступ в магазины. Если так дальше пойдёт что они будут есть? Где смогут покупать хлеб? С каждым днём настроение девушки ухудшалось и она даже не знала как поднять его. Обычно все плохие мысли улетучивались, когда она сидела за прилавком своего магазина. Эвтида была флористом и просто обожала возиться с цветами. С радостью собирала букеты и продавала их. Правда из-за приказа немцев, девушка вынуждена была закрыть свое дело. Ну как приказа… Эвтида до сих пор со слезами на глазах вспоминала как ворвавшись, солдаты рушили все то, что попадалось на пути. Разбили витрину, уничтожили все цветы, ей же пригрозили расправой, если она ещё хоть раз откроет свой магазин. С тех пор Эвтида сидела дома и ее серые будни скрашивала лишь одна милая и одинокая старушка. Заава… так ее звали. Родных у неё не было. Господь детей не послал, а муж умер в прошлом году. Как и Эва она жила совсем одна (родители Эвтиды давно погибли и девушку растила тетя) и потому в одинокие вечера они приходили друг к другу в гости и беседовали за чашечкой чая чуть ли не до самого утра. Сегодня у бабушки Заавы был день рождение и Эва с утра пораньше примчаласьв кондитерскую надеясь купить старушке небольшой тортик, но планы девушки разбились о суровую реальность. Решив попытаться самой что-то испечь, Эвтида начала крутить педали велосипеда даже не зная, что проблемы ее только начинаются…

***

С лёгким раздражением вновь убрав непослушные кудри за уши, Эвтида оставив велосипед, начала подниматься по ступенькам домой. С каждым шагом дышать становилось труднее, сердце же билось быстрее. Не успела девушка прислушаться к своей интуиции как увидела, что двери ее дома и дома бабушки Заавы были выломаны. А затем и до слуха бедняжки донеслись грубые мужские голоса. Замерев, Эвтида с ужасом наблюдала за тем, как одни солдаты крепко держа старушку за руки куда-то волокли ее, пока другие с негодованием говорили: — Другой в доме нет. Надо найти. Они пришли и за мной… Холодок прошёлся по спине, когда солдаты наконец заметили ее на ступеньках и оскалились…

***

— Не беспокойся, малышка Эва, — мило улыбнувшись, проговорила Заава, наблюдая как девушка нервно перебирает пальцы, — Уверена нас просто допросят и отпустят. Уже много раз так делали. Все будет хорошо. Спорить с старушкой Эвтида не стала, пусть верит, что их всего лишь везут на допрос. Пока есть возможность мечтать, почему бы не делать этого? Сидя с множеством людей в кузове камаза, Эвтида изучала тех, кого нацисты усадили в машину. Пожилые люди, дети, молодые женщины и мужчины. Некоторые были в пижамах, их явно вытащили из постели, другие в обычных платьях, один пожилой мужчина и вовсе был одет с иголочки. Было видно, некогда был богат и знатен, вещи выглядели хоть и старыми, однако явно не дешевыми. Бабушка Заава вовсе была в своём любимом и тёплом халатике. Не так она должна была провести свой день рождения… — с грустью подумала Эва и невольно взяв старушку за руку, сжала ее, — Ничего, в следующем году отметим с размахом, — пообещала она себе, сама же в это не веря. В скором времени машина притормозила. Их всех заставили выйти и поочерёдно плестись в сторону грузового поезда. — Быстрее! Шевелитесь! — злобно требовали солдаты, в руках которых были автоматы. Проглотив ком в горле, Эвтида вместе с остальными вошла в вагон…

***

— Женщины налево, мужчины направо! — кричали они разделяя их. Не успела Эвтида спуститься с поезда, как ее тут же вместе с Заавой отделили от мужчин и вручили особую форму с полосами. — Снимать форму нельзя. В ней обязаны ходить. Ваши вещи более вам не понадобятся. Их всех соберут и выбросят, — громогласно говорила женщина надзиратель, с презрением проходясь взглядом по еврейкам. Место, куда они их привели, было ни с чем не сравнимо. Здание куда их поселили больше походило на тюрьму. Всюду были нацисты, которые то и дело грубо велели им не медлить, вокруг двора же был забор с колючей проволкой. — Твой номер 68908, — тыкнув на полную девушку, заявил надзиратель, вручая ей бейджик, который та должна была прикрепить к груди. Что это ещё за номера? — не понимала Эвтида, пока не обратились к ней. — Твой — 79708! — Зачем? — не выдержав спросила Эва. — Говорить не позволялось! — грубо проговорил надзиратель, после чего обратился ко всем, — Запомните свой номер хорошенько. Вас отныне будут звать так. Более имен у вас нет. Если не обернётесь, когда назовём ваш номер, быть беде, говорю сразу! — с этими словами женщина указала на свой автомат ясно давая понять, что станет с теми кто ослушается… От охватившего их ужаса, все умолкли. Неужели это действительно с ними происходило? Немцы, среди которых они жили, росли, с которыми дружили, роднились теперь держали их здесь. Зачем? За что? Только потому, что они были другой нации? Разве это человечно? На эти вопросы никто из них так и не смог найти ответ. Получив номера, заключённые концлагеря отправились в небольшую комнату, где было множество многоэтажных кроватей. — Отбой. Подъем завтра в пять утра, — крикнул надзиратель, после чего с грохотом закрыл железную дверь, заперев узников…

***

Неделю спустя Стиснув зубы, Эвтида вся спина и руки которой болели от усталости, нагнулась и взяв очередной строительный камень, принялась тащить его в специально отведённое место. Зачем они переносили с утра до ночи все эти камни девушка не знала, однако чувствовала, что ее надолго не хватит. Тот чёрствый кусок хлеба и стакан воды в день не могли дать сил. И без того слабая девушка еле волочила ноги, страшась дня когда просто упадёт и тогда… — Что случилось с Анной? — шёпотом спросила Эва у одной из девушек. — Упала, не смогла работать… Застрелили, — с грустью ответила она, вызвав ужас у Эвтиды. Некоторые были здесь уже месяц, другие прибыли недавно и у всех был один вопрос - за что это им? Хоть пожилых и детей не заставляют работать, — подумала Эва, вспомнив как утром перед выходом на «работу» успела поговорить с любимой Заавой. — Удачи тебе, малышка Эва, — быстро обняв девушку, проговорила старушка, — Уверена весь этот ад скоро закончится и мы вернёмся домой. — Дай Бог, — сжав в ответ объятиях женщину проговорила Эва, — А Вы тут пока не скучайте, пока мы там работаем, — слабо улыбнувшись, попыталась разрядить обстановку Эвтида. — Ох, сегодня не до скукоты мне будет, — по-детски радостно проговорила Заава, — Нам вчера вечером обьявили, что все дети и пожилые люди днём пойдут купаться. Представляешь, настоящий душ? Я так рада! Умилившись, Эвтида ещё раз обняла Зааву после чего ушла, даже не подозревая, что видится с ней в последний раз… Обливаясь потом, Эвтида продолжала таскать тяжёлый груз, до тех пор, пока краем уха не подслушала разговор двух женщин. — Я совсем потеряла счёт времени. Интересно. какой день недели сейчас? — спросила она, думая, что если будет знать какой месяц и неделя сейчас не сойдёт с ума. — К сожалению вторник, — ответила другая, голос которой дрогнул. Находилась она в концлагере давно, потому прекрасно знала, что бывает каждый вторник. — Почему к сожалению? — спросила первая и тогда женщина тяжело вздохнув, рассказала: — Молодые нужны для работы. Слабых же и беспомощных, которыми являются старики и дети, нацисты под предлогом «душа» отводят в крематорий и сжигают… Нам же запрещено об этом им говорить, а иначе лишимся языка. Потому молчи… Дальнейших ее слов Эвтида не слышала. Сжигают. Сжигают. Сжигают… Руки затряслись и не удержав выронила камень, пока с глаз начали стекать горькие слёзы. Бабушка Заава… милая старушка… ее сожгли. Убили. Вместе с детьми… Боже. Боже. Боже… Она не отметит следующий день рождения. Никогда больше не выпьет с ней чашечку чая и Эва больше никогда не купит для неё тортик. От бессилия несчастная рухнула на колени. — Вставай! Эва! — подбежав к ней, начали просить еврейки, боясь, что надзиратель заметит. Но Эвтида ничего не слышала. Страшный звон бил в ушах, ком не позволял дышать, глаза же обжигали слёзы. Как так можно? Боже! Как так можно? Это бесчеловечно! — Эва! Прошу! Встань иначе тебя… Договорить девушке не удалось. Прижав камень к себе, она с ужасом наблюдала за тем, как к ним подходил надзиратель. — Встала и пошла, — направив на Эву автомат приказала женщина, но Эвтида не реагировала. Не слышала. Лишь вспоминала Зааву, тело которой так и не сможет предать земле, — Считаю до трёх! — проговорила она и начала считать. Все столпились и мысленно молили Эву встать. Не хотели очередной бессмысленной смерти, но видимо девушке уже было все равно. Задыхаясь от слез, она даже не смотрела на надзирателя. Пусть убивает. Рано или поздно их всех это ждёт, так пусть случится сейчас. — Два! — с предостережением проговорила надзиратель, а затем произнеся «три» хотела было выстрелить, пока не услышала властный и грубый голос. — Что здесь происходит? Едва поняв кому принадлежит голос, те узники, которые были давно в концлагере, задрожали от ужаса. Что угодно только не встреча с начальником лагеря. Его ненавидели. Боялись и трепетали от одного лишь имени. Амен… Истинный ариец, статный, двухметровый монстр, который с особым удовольствием убивал голыми руками тех, кто был ему неугоден. Он часто покидал выделенный ему дом и приходил в «сердце» концлагеря, дабы все контролировать и сегодняшний день не стал исключением. — Мне повторно спросить? — огрызнулся ариец, от вопроса которого даже надзиратель замялся. Пока женщина пыталась объяснить Амену, что случилось, Эва подняла заплаканные глаза и встретившись с ледяными очами начальника поняла — именно сейчас начинается самое худшее…