Часть 2

Когда взгляд ледяных очей столкнулся с напуганными глазами девушки, нацист оскалился. Как же ему нравилось видеть ужас в глазах мерзких тварей (таковыми он считал всех евреев)! Его оскал пугал до дрожи. Эвтида не знала кем был этот мужчина, однако от одного его грозного вида становилось дурно. Говорил нацист властно и уверенно, другие же немцы его боялись, а это означало что он был ещё и у власти… — Отказывается работать. Рухнула на колени и не встаёт, — наконец ответил надзиратель все ещё направляя на Эву автомат. От слов женщины, Амен зловеще улыбнулся, Эвтида же ощутила как ком образовался в горле. — Представься, — скрепив руки за спиной и вновь взглянув на Эву, властно приказал нацист, вызвав недоумение у всех окруживших его людей. — Эвти… Договорить ей не удалось, нацист повысив голос опять проговорил: — Представься. И лишь тогда до Эвы дошло. Он хотел, чтобы она назвала эти проклятые цифры. Для этих жестоких монстров у евреев не могло быть имен, лишь гнусные пять цифр, на которые они должны были откликаться. — Не помнишь своего номера? — шагнул он в ее сторону и от этого простого жеста, все внутри Эвы сжалось, но несмотря на это она не собиралась отступать. Желала довести нациста, обозлить до такой степени, чтобы он убил ее на месте. Она не хотела жить. Это не было жизнью… — Отвечай, когда с тобой разговаривают, тварь! — вмешался надзиратель, боясь, что за непослушание мерзкой еврейки влетит и им. Эва оставалась непоколебима. Задыхаясь от ужаса, она несмотря на страх посмотрела на Амена и прошептала: — Эвтида. Так меня звать. Амен видел как сильно она была напугана, ощущал, что смелости в ней нет и что за этой ложной храбростью стоит… — Жаждешь смерти? — ухмылка озарила лицо нациста, — Думаешь вздёрну тебя за дерзость? Нет, 79708, — выделил он цифры, которые были прикреплены к груди несчастной, — Я не убью тебя. И запрещаю кому-либо это делать, — повысил начальник концлагеря голос, дабы все слушали и внимали, — Можете делать с этой девкой все, что душе угодно: пытать, бить, морить голодом, но она должна жить! Ясно? С каждым произнесённым словом, все перед глазами Эвы плыло. Он раскусил ее, понял чего добивалась и отнял единственный шанс на свободу - смерть. Она сгниет здесь. — Чего уставились? Всем работать! — крикнул нацист, а затем указав на Эву зловеще проговорил: — Ее ко мне в кабинет! Эвтида не помнила как надзиратели больно схватив, подняли ее с пола (и откуда у женщин такие силы?), не поняла каким образом ее поволокли в сторону высокого здания, где находился кабинет начальника концлагеря. И лишь когда она осталась одна, ужас происходящего накрыл ее с головой. Она стояла в пустой комнате напротив стола и пыталась найти хоть что-то чем могла защитить себя. Глаза лихорадочно метались по помещению, в то время как разум с печалью осознавал - с арийцем ей не справиться. Амен был слишком большим, слишком сильным и… — Эвтида значит ты? Когда дверь захлопнулась и раздался грубый голос, несчастная отпрыгнула в сторону. В руках Амена не было никакого оружия, кабинет же был вполне безобидным и от этого Эве становилось страшнее. Хотя бы увидев оружие пыток, она поняла что ее ждёт, а сейчас… — Видимо ты не усвоила урок, что отныне имен у вас нет. Вы жалкое подобие людей недостойны носить имена. Откуда такая ненависть? — За что? — посмотрев в глаза, что горели огнем ненависти, спросила Эва. Она давно хотела понять «За что?» почему их всех истребляли? Ладно фюрер считал, что именно евреи были повинны в проигрыше Германии во время Первой мировой, но почему остальные немцы слушались? Почему подвергали их пыткам? Неужели потом совесть не истязала их? Неужто нет сострадания к маленьким детям? Старикам? Откуда столько бесчеловечности? — Я велел притащить тебя сюда не для разговора, 79708, — нарочно медленно надвигаясь в ее сторону проговорил Амен, — А чтобы ты на всю жизнь запомнила номер, который будет с тобой до скончания твоих жалких дней. Не успела Эва ничего понять, как крепкие мужские руки, больно схватив ее, повалили на стол. Придавив живот несчастной своим коленом, Амен одной рукой сжал Эве горло, другой начал доставать из кармана раскладной нож. Нечеловеческий вопль эхом прошёлся по комнате, когда Амен крепко держа Эвтиду, начал ножом вырезать на ее руке те самые злосчастные цифры. — Хватит! Молю! Бога ради! Хватит! — истошно кричала она, пока нацист наслаждаясь ее слезами, глубже всаживал оружие в кожу Эвтиды, оставляя ужасные порезы. Амен упивался ее мольбами и истерикой не понимая, что сам будет гореть в огне отчаяния. Не осознавая, что каждый раз видя на руке любимой эти цифры будет проклинать и ненавидеть себя… Когда последняя цифра была вырезана, Амен убрал нож и продолжая придерживать Эвтиду, которая еле держалась в сознании, нацист достал из внутренного кармана фляжку. — Чтобы не подохла раньше времени от инфекции, — едко проговорил он, после чего открутив крышку, плеснул на открытую рану алкоголь. От страшной боли и жжения Эвтида, выгнувшись в спине, закричала с такой силой, что у нациста заложило уши. Довольная ухмылка озарила его лицо. Боже. Боже. За что? Почему? — Как тебя зовут? — нависая над еле дышащей девушкой, спросил Амен. Она не отвечала. Безмолвно лежала, пока из глаз текли слёзы. — Отвечай! Удар кулаком пришёлся по столу, в миллиметре от ее лица. — Иначе придётся повторить твой урок. Нет! Только не это! — сердце несчастной забилось быстрее, голова начала кружиться. — Как. Тебя. Зовут? — отчеканил он каждое слово и довольно оскалился, когда Эвтида одними губами прошептала: — 79708. — Урок усвоен! С этими словами Амен, схватив Эву за волосы, потащил в сторону двери. Отворив ее, мужчина бросил слабое тело еврейки прямо на надзирателей. — Пусть дальше работает. Если же откажется, зовите меня, — проговорил Амен прекрасно зная, что после его слов Эвтида даже через боль будет таскать камни. Он внедрил в неё животный страх и этим безумно гордился, не понимая, что через время будет делать все дабы Эва хоть раз без ужаса посмотрела на него…

***

Две недели спустя Еле передвигаясь на ослабленных ногах, Эвтида вместе с другими узниками концлагеря с утра пораньше отправилась на медосмотр. Когда надзиратели заявили, что они пойдут работать чуть позже, страх охватил несчастных. Появление чего-то нового, либо каких-нибудь изменений в режиме обычно не сулило ничего хорошего. Они гадали что с ними сделают на этот раз? Будут проводить опыты? Стерилизуют? Доходили слухи, что некоторых мужчин уже кастрировали, значит «идея» эта могла коснуться и узниц женщин. — Они вырежут нам матки, — шептала одна с ужасом, сжимая свой живот. — Может внедрят какой-то вирус? — подхватила другая, поднимаясь по ступенькам в медицинский кабинет. Или просто убьют, надеюсь, — мысленно ответила Эва, следуя за девушками. Две недели были для нее адом. Рука страшно болела, заживала рана медленно и очень мучительно. Больше же всего Эвтиду добивало, что она подобно скоту была помечена. Эти шрамы в виде цифр навсегда останутся с ней и она всегда будет помнить страшные глаза нациста, которые с азартом на неё смотрели. Ненавижу! Хоть начальник концлагеря более не появлялся, однако Эвтида чувствовала, что он рядом. Едва она хотела сдаться и упасть на колени от усталости, перед глазами появлялся нацист и она тут же забывая обо всем, тащила камни. Только бы не видеться с ним. С этим дьяволом, что бродит по земле и пытает невинных. Эвтида старалась не думать о своей прежней жизни. Не вспоминать бабушку Зааву, ее вкусные печенья, не воспроизводить в голове как танцевала, готовя на кухне, как ухаживала за своими цветами… — Стоять смирно! — голос врача отрезвил. По росту выстроившись, несчастные с ужасом трепетали, пока их осматривали. Проверяли температуру, кожу на наличие прыщей или язв. Нескольких относительно здоровых девушек, среди которых была и Эва выделили и заставили шагнуть вперёд, и прежде чем истерика накрыла их, врач проговорил: — Вас избрали, потому что вы здоровее остальных. Сегодня вечером состоится важный прием, где вы будете разносить еду, напитки и служить во благо арийцам. Девушки начали переглядываться. Неужто их пронесло? Не будут пытать? — Предупреждаю сразу! Если хоть один из вас заговорит, произнесет даже одно слово своим грязным ртом, то вас всех расстреляют! Ясно? Узницы тут же кивнули. — Работаете молча и быстро, — продолжал говорить врач, — В глаза никому смотреть нельзя. Мешаться под ногами тоже. Любое неверное движение и вас всех убьют…

***

Им выдали специальную чистую одежду и перчатки. Было так странно спустя столько времени снять с себя пугающую форму с номером и надеть что-то чистое. Жаль это тоже «снять» нельзя, — взглянув на свою руку, где были вырезаны цифры подумала Эва. Завязав фартук, девушка вместе с другими отправилась вниз, где их ждал камаз. Сев в кузов машины, они отправились в путь, прекрасно догадываясь в чьём доме будет проходить прием.

***

Осматривать великолепие дома, как делали это остальные еврейки, Эва не стала. Ей было больно смотреть на то, как припеваючи живет нелюдь, в то время как другие сотнями умирают от пыток и боли. Порой Эвтида их жалела, а иногда завидовала, ведь муки для них закончились, их душа обрела покой, а она… Когда в нос ударил ароматный запах еды, живот Эвтиды скрутило, как же давно она не ела! Даже кажется уже забыла каковы на вкус мясо, картошка и её любимые эклеры с шоколадом. Сказать по правде, Эвтида узнав о том, что в случае ошибки их убьют, подумала о том, чтобы нарушить правила, но потом вспомнив слова Амена поняла — убьют всех, а ее нет и тогда груз за их отнятые жизни падет на ее плечи, потому вопреки желанию, стиснув зубы, молча работала. В ее обязанности входило стоять на кухне, накладывать еду и передавать другой девушке, которая это разносила среди гостей. Сама комната была очень просторной и красивой. Будто хозяином был не мерзкий нацист и начальник концлагеря — Амен. Эвтида правда держалась молодцом. Молчала, ни на кого не смотрела, быстро и четко выполняла работу, но когда она увидела на подоконнике горшки с цветами все изменилось вмиг. Ее любимые розы! Гортензии! Они все были тут! Как же ей хотелось подойти и просто коснувшись лепестков, понюхать этот дивный аромат. Эва понимала — глупо. Нельзя рисковать, но мысль о том, что она возможно в последний раз в жизни видела цветы заставила ее шагнуть в сторону горшков. Еду она только отдала, значит в ближайшие пять минут в комнате будет одна. Немцы же были слишком заняты выпивкой и весельем, потому на кухню вряд ли пожалуют. Те кто был трезв, сторожили вход на улице дабы никто не убежал. Следовательно у неё было пару минут, чтобы насладиться в последний раз цветами и вспомнить прошлое. Как же я скучала! — вдохнув полной грудью подумала Эва. Лепестки были такими, какими она помнила: мягкие, красивые, нежные. Невольно улыбнувшись, впервые за столько месяцев, девушка прикрывала глаза и наслаждалась секундами счастья, не зная, что ее ночной кошмар сейчас за ней наблюдает. Амен не собирался идти на кухню. Лишь проходил мимо, когда чутьё заставило его притормозить и посмотреть. Первое, что бросилось в глаза — Эва в окружении цветов и тут же в воспоминаниях всплыл день, когда нацист впервые увидел ее. Это было до войны… Разгуливая с другом, Амен нехотя остановился возле цветочного магазина, когда Тизиан изъявил желание купить букет для своей невесты — Герсы. Амен, который никогда раньше не любил, закатив глаза стал ожидать у входа, не зная, что в этот момент за прилавком увидит ту, что сможет очаровать. Она была красива как ночь. Длинные волосы, нежная улыбка и прекрасные глаза. Девушка выглядела как принцесса среди множества цветов и ему захотелось немедля подойти и познакомиться. Однако сделать это в присутствии Тизиана было не к месту, тогда Амен решил подойти утром, но все изменилось, когда он по своим связям узнал, что красавица была еврейкой. Ненависть к евреям подобно яду проникла под кожу Амена с раннего детства, когда прямо на глазах у маленького мальчика, евреи убили его родителей. Он их сразу узнал. Это были конкуренты его родителей. Они с особой жестокостью расправились с мужем и женой, маленького же мальчика, не посчитав угрозой, оставили, думая, что один он просто умрет. Но не тут то было, Амен рос назло им. Становился сильнее, учился и пошёл в офицеры, даже не зная, что ненависть к евреям сыграет ему на руку. Едва почувствовав силу его жажды крови, Гитлер назначил Амена начальником концлагеря. И сказать по правде не прогадал. Амен мастерски измывался и пытал несчастных каждый раз представляя на их месте тех уродов, которые убили родителей. Детская травма не позволяла мыслить трезво, понять, что не все евреи плохие. Нет плохой нации, есть мерзкие люди. Больше же всего из всех евреев Амен ненавидел Эвтиду. Ведь каждый раз видя ее, что-то светлое зарождалось в его душе и это безмерно злило нациста. Он не позволит эмоциям взять верх. Не даст принципам кануть! Едва поняв, что залюбовался девушкой, Амен обозлился пуще прежнего. Стиснув зубы, мужчина резко вошел на кухню и тут же оскалился, увидев, как напуганная девушка обернулась и с ужасом посмотрела на него…