Июльский кризис

      В июле 1914 года мир, подобно старому зеркалу, покрылся тонкой сетью трещин, не рухнув, но утратив прежнюю ясность отражений. События складывались, как шелестящие карты в руках невидимого шулера, образуя узор странный и зловещий — точно исполинская змея, что годами дремала, свернувшись кольцами во тьме, вдруг распахнула глаза и поползла в неизвестность. Теперь ни одна политическая крыса не решилась бы предсказать, куда она направится. Фердинанд был мёртв. Ультиматум отправлен. Австрийская канцелярия гудела, а европейские столицы шипели по телеграфным линиям, будто прогретые процессоры. Люди, вчера обсуждавшие урожай абрикосов, сегодня должны были затянуть ботинки на новые армейские гетры и отправиться продирать дорогу сквозь сербские ущелья. Там их ждала мясорубка. Та самая — настоящая, без метафор и гуманизма. Но профессор Скаут не относился к тем, кто переживал за солдат. Он был историк. А историк — это человек, который, глядя в пылающий ад, думает: «Интересно, какие у этого будут структурные последствия». Для него всё это уже случилось, всё это уже превратилось в текст, в лекцию, в пункт плана с римской цифрой. Единственное, что оставалось, — выжать из этого кошмара хоть какую-то логику, хоть малую толику смысла, и вписать её в лекционный курс, который необходимо было прочитать студентам, не скатившись в жалость, патетику и тем более скуку. Это был холодный, рутинный процесс. Без эмоций, без пафоса, без иллюзий. История как система ошибок, которую кто-то должен аккуратно задокументировать. Он листал план курса. Написан давно, когда она ещё была жива. Марк думал, что он уже подготовил всё, что можно, что новый семестр будет идти по давно знакомым рельсам, и даже после двух лет перерыва эта лекция станет просто ещё одной в длинной череде устоявшихся правил. Первая неделя — Сараево. Вторая — "Письмо из Никишица". Третья — мобилизация как культурный ритуал. Сухо, чётко, удобно. Только теперь между строк что-то начало рябить. Паузы, которых раньше не было. Места, где раньше был смысл, теперь была просто пустота. Но стоит заметить, что эти пробелы нельзя даже назвать ошибками. Они были чем-то другим — дефектами восприятия, прорехами в нарративе «прошлого Марка». Будь он проклят, подумал Скаут и со вздохом снял очки, потирая глаза. Жест из пережитой юности; из тех времён, когда он ещё верил, что усталость имеет физическую природу. Спустя одну молчаливую минуту, Марк поднял взгляд на окно. Газон был как из рекламы антидепрессантов — ровный, зелёный, беспощадно спокойный. Университет продолжал симулировать стабильность с той же безупречностью, с какой вирус изображает часть клетки. Всё держалось: студенты ходили, преподаватели бормотали, администрация цвела и пахла. Марк же, в отличие от газона, держал лицо плохо. И это его бесило. Не потому что он завидовал. А потому что сама идея имитации нормальности казалась ему оскорбительной. Он пил кофе. Он читал лекции. Он даже кивал на собраниях, когда кто-нибудь вбрасывал очередную идиотскую шутку. Он понимал: это и есть система со специально выделенным для него местом. Её нельзя было трогать. Это была разболтавшаяся розетка, в которую лучше лишний раз не лезть, если не хочешь, чтобы тебя долбануло током. Опять. От очередного подступающего приступа самобичевание Марка спас телефонный звонок. Сначала один. Потом второй. Не длинные. Сигнальные. Как если бы кто-то на другом конце провода говорил: «Ты же понимаешь, что это не просто звонок?». Профессор Скаут не ответил. Он знал, откуда звонят. Из тех комнат, где всё решается, но ничего не объясняется. Где за словами — только должности, а местной острой вежливостью можно вскрыть вены. Он отвернулся от телефона и снова посмотрел в бумагу. Попытался вписать хоть что-то — для отчётности, для приличия, для того, чтобы не чувствовать, что день прошёл впустую. Но хотя рука двигалась, как у живого, мысли всё ещё оставались подобно изуродованному манекену: стояли в углу и пылились. Именно в этот момент раздался стук в дверь. Три удара. Короткие. Вежливые. Как хорошо отрепетированное начало разговора, которого ты не хочешь. — Нет, — сказал он. Не громко, но вполне определённо. Пауза затянулась. Он почти решил, что гость ушёл. Почти. — Профессор Скаут? — прозвучало с другой стороны. Голос был женский. Спокойный. Без извинений. Марк устало закрыл глаза. Конечно. Конечно сегодня. Хелли Риггз. Имя всплыло в памяти отвратительно чётко. 

______

— Да мне плевать, Кобел, что там у вас в голове творится! — Марк почти орал, хотя голос его, хриплый от двух лет молчания и кофе, больше походил на шипение старого чайника. — Я сто раз говорил: мне не нужен никакой ассистент! Я сам разберусь, сам напишу, сам прочитаю — всё, что от меня требуется, я сделаю, как делал раньше. Какого чёрта вы мне подсовываете кого-то, о ком я даже не просил? Мисс Кобел, сухая, как прошлогодний гербарий, и такая же непрошибаемая, стояла напротив, скрестив руки на груди. Её тонкие губы чуть дрогнули — не то улыбка, не то гримаса усталости от этого спектакля. Кабинет деканата был тесным, пахло бумагой и чем-то кисловатым, вроде пролитого чая, который никто не удосужился вытереть. За окном — тот же проклятый газон, что сейчас, полмесяца спустя, всё так же бесил Марка своей фальшивой безмятежностью. — Марк, — начала она, и это её «Марк» звучало как снисхождение, как будто она обращается к ребёнку, который опять разбил коленку и орёт на весь двор, — вы два года не вели курс. Два года. Мы все понимаем, что у вас были… обстоятельства. Но университет не может позволить себе держать профессора, который работает вполсилы. Вам нужен кто-то, кто поможет вам вернуться в ритм. Это не обсуждается. — Вполсилы? — Он аж поперхнулся воздухом, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Вы серьёзно? Я вам что, стажёр, которого надо подтягивать за уши? Я пятнадцать лет тащил этот курс, пока вы тут бумажки перекладывали! И теперь вы мне говорите, что я не справлюсь без какой-то… няньки? — Это не нянька, это ассистент, — отрезала Кобел, и в её голосе скрежетала сталь. — И не надо драматизировать. Решение принято. Мистер Милчик тоже считает, что это пойдёт вам на пользу. Хелли Риггз начнёт работать с вами с семнадцатого числа. Точка. — Хелли Риггз? — Марк фыркнул, почти рассмеявшись от абсурда. — Кто это вообще такая? Вы мне хоть слово о ней сказали? Документы, рекомендации, CV — где всё это? Или вы просто ткнули пальцем в первую попавшуюся фамилию и решили: «О, вот это подойдёт для Скаута, пусть мучается»? Кобел посмотрела на него с той же холодной вежливостью, которой она, вероятно, отшивала студентов, опоздавших с курсовыми. — Она хороша, Марк. Этого достаточно. Вы узнаете всё, что нужно, в процессе. — «Хороша»? — Он хлопнул ладонью по столу, отчего стопка бумаг чуть дрогнула. — Это что, характеристика? Вы мне собаку в приюте выбираете? Я не собираюсь работать с человеком, о котором мне ничего не известно, только потому что вы с Милчиком решили, что это «достаточно»! — Тогда привыкайте, — бросила Кобел, уже поворачиваясь к двери. — Потому что это не ваш выбор. Дверь за ней закрылась с мягким щелчком, и Марк остался стоять посреди кабинета, сжимая кулаки и чувствуя, как внутри всё кипит. Он ненавидел это ощущение — когда система, эта проклятая машина из правил и должностей, просто переезжала тебя, как каток, не оставляя даже права возразить. Неделю спустя, Марк уже успел похоронить всю эту историю под слоем раздражения и алкоголя. Но потом он получил письмо. За ним ещё одно. Оба — официальные, с подписями Милчика и Кобел, с одинаковым текстом: «Уважаемый профессор Скаут, сообщаем, что с начала семестра к вам будет прикреплён ассистент, мисс Хелли Риггз». И ни слова больше. Ни кто она, ни откуда, ни почему именно она. Просто факт, как приговор. Он их гордо проигнорировал. Оба письма остались лежать на столе, заваленные старыми конспектами и пустыми стаканчиками из-под кофе. Сначала он думал ответить — написать что-то язвительное, вроде: «Спасибо, что решили за меня, но я лучше прыгну под автобус пять раз подряд». Но потом передумал. Зачем? Они всё равно не послушают. Они никогда не слушали. Два года перерыва сделали из него, видимо, какого-то инвалида в глазах администрации — человека, которому нужен костыль, чтобы дотащиться до лекционной аудитории. Его злило не только это. Его злило, что никто ничего не объяснял. Хелли Риггз. Имя звучало как из дешёвого детектива, но даже в детективах дают хоть какие-то зацепки — возраст, опыт, мотивы. А тут — ничего. Ни документов, ни рекомендаций, ни хотя бы строчки о том, где она училась или что умеет. Просто «она хороша», как будто это всё, что ему нужно знать. Марк не переносил эту игру в бюрократию. Если уж ему навязывают человека, то могли бы хотя бы дать понять, с кем он имеет дело. Вместо этого — ни-че-го. Зеро. Нуль. И так далее. И ещё этот ажиотаж. Последние дни университет гудел, как растревоженный улей. Студенты, конечно, ничего не замечали — они вообще редко поднимали головы от телефонов. Но Марк видел. Администрация бегала больше, чем обычно. Секретари носились с папками, Милчик куда-то пропадал на полдня, а Кобел отвечала на все вопросы односложно и с таким лицом, будто скрывала государственную тайну. Даже уборщицы, казалось, шуршали тряпками быстрее, чем нужно. Что-то происходило, и Марк ненавидел, что не понимал, что именно. Всё, что он выцепил из обрывков разговоров, — это очередное «она хороша» от Милчика, сказанное с какой-то странной интонацией, почти с благоговением. Это было невыносимо. — Профессор Скаут? — повторил голос за дверью, и Марк понял, что отсидеться не выйдет. Он медленно открыл глаза, чувствуя, как усталость накатывает снова, несмотря на кофе. Хелли Риггз, мыслено вторил он. Конечно, это она. Кто ещё мог так вежливо, но настойчиво ломиться к нему в кабинет в этот проклятый день? — Входите, — буркнул он наконец, не оборачиваясь. Пусть начинается что угодно. Всё равно хуже уже не будет. Или будет? Дверь открылась с лёгким скрипом, и в кабинет вошла девушка. Марк не обернулся сразу — он дал себе секунду, чтобы собраться с мыслями, хотя уже знал, что это ничего не изменит. Шаги были быстрые, решительные, почти вызывающие, как будто она не просто входила, а заявляла о своём присутствии. Он наконец поднял взгляд. Она была худой, с острыми скулами и рыжими волосами — длиной до плеч, мягкими волнами, небрежно уложенными, но с явным расчётом. Чёлка неровно спадала на лоб, подчёркивая ее цепкие зеленые глаза. Лет 26-27, не больше. Одета в чёрную водолазку, узкие брюки и короткую куртку — всё строгое, но с каким-то намёком на стиль, который Марк, впрочем, не собирался оценивать. Симпатичная, да, но это его не трогало. Он вообще не смотрел на женщин так — не с тех пор, как… ну, неважно. Она стояла, слегка склонив голову, и смотрела на него. Уверенно. Слишком уверенно. И в этом взоре было что-то странное — не просто любопытство, а какой-то хищный интерес, как у кошки, которая прикидывает, стоит ли прыгнуть на добычу или пока поиграть. — Профессор Скаут, — сказала она, и голос её был ниже, чем он ожидал, с лёгкой насмешкой, которая сразу же царапнула Марка. — Рада наконец-то вас застать. А то я уж думала, вы специально от меня прячетесь. Он выдохнул через нос, отложил ручку и посмотрел на неё так, будто она была очередным пунктом в списке дел, который он предпочёл бы вычеркнуть. — Мне не нужен ассистент, — сказал он сухо, без предисловий. — Так что можете развернуться и идти туда, откуда пришли. Кобел и Милчик, может, и думают, что мне нужна помощь, но я с этим не согласен. И не собираюсь соглашаться. Хелли не двинулась с места. Вместо этого она чуть ухмыльнулась — уголком рта, как будто он сказал что-то забавное, но не слишком умное. Потом шагнула вперёд, небрежно бросила сумку на стул и скрестила руки. — Ого, прямо с порога в атаку, — сказала она, и в её тоне сквозила откровенная издёвка. — А я-то думала, историки такие… знаете, степенные. С трубками и в твидовых пиджаках. А вы, оказывается, с характером. Это хорошо, скучно не будет. Марк почувствовал, как внутри что-то закипает. Её тон, её поза, этот проклятый взгляд — всё это раздражало, как песок в ботинках. Он выпрямился в кресле, стараясь держать лицо, но ноготь большого пальца все равно начал методично терзать край ладони. — Я серьёзно, — сказал он, стараясь говорить ровно, хотя интонация всё равно дрогнула от сдерживаемого гнева. — Мне не нужна помощь. Я пятнадцать лет справлялся один, и сейчас ничего не изменилось. Так что не тратьте моё время и своё. Она прищурилась, и именно в этот момент он ещё сильнее ощутил это — что-то тревожное в её взгляде. Не просто дерзость, а какая-то холодная, почти звериная внимательность. Как будто она не только слушала, а сканировала его, выискивала слабые места. Но при этом она продолжала улыбаться, и от этого контраста становилось ещё хуже. — Ой, да ладно вам, — сказала она, небрежно махнув рукой, как бы отметая сказанное им. — Пятнадцать лет — это, конечно, круто, но вы же не железный. Два года перерыва, как сказала Мисс Кобел, выбили вас из колеи. А я тут как раз, чтобы подставить плечо. Или вы боитесь конкуренции? Не переживайте, я скромнее, чем выгляжу. Она подмигнула — подмигнула! — и Марк почувствовал, как щёки начинают гореть от раздражения. Эта девчонка, с её наглостью и этим проклятым шармом, который она, похоже, включала как лампочку, выводила его из себя быстрее, чем Кобел с её бюрократическими выкрутасами. — Вы закончили? — процедил он, глядя ей прямо в глаза. — Потому что я не шучу. Мне не нужен никто, чтобы «подставлять плечо» или что там ещё вы себе напридумывали. И уж точно не вы, с вашим… — он замялся, подбирая выражение, — с вашим подходом. Хелли рассмеялась — коротким, резким смешком, который эхом отскочил от стен кабинета, словно он и правда сказал что-то уморительное. Затем она наклонилась чуть ближе к его столу, небрежно оперевшись на него тонкой рукой. Её взгляд стал еще острее, и Марк почувствовал, как невольно напряглись мышцы. — Ох, Марк, — начала она, понизив голос до почти доверительного тона, в котором, однако, сквозила тень нечеловеческого упрямства. — Можно ведь вас так называть, правда? Знаете, я нахожу эту ситуацию удивительно любопытной. Особенно одну деталь. — Какую именно? — прошипел Марк сквозь зубы, чувствуя, как слова рвут горло, подобно заострявшей иголке. — Милчик предупреждал, что вы будете упираться, — ответила она, и пальцы ее неторопливо поправили прядь у виска. — А я, признаться, ему не поверила. Думала, он преувеличивает. Оказывается, нет. Она выпрямилась, и её улыбка стала шире — не то ехидная, не то торжествующая, как будто она только что разгадала загадку и осталась довольна собой. В этот миг Марк ощутил, как внутри него закипает нечто большее, чем раздражение. Это была настоящая, жгучая неприязнь — глубокая, почти осязаемая. Он не просто злился. Он её презирал. Всё в ней — эту вызывающую самоуверенность, этот пронизывающий взгляд, эту манеру вести себя так, словно кабинет уже принадлежал ей, — он ненавидел всем своим существом. Так сильно он не чувствовал ничего уже давно, и от этого становилось жутко неприятно. — Вон, — выдавил он тихо, но твердо, указывая рукой на дверь. — И не смейте называть меня Марк На его выпад Хелли лишь равнодушно пожала плечами. — Как скажете, профессор, — ответила она, специально растягивая его титул с едкой вежливостью. — Но должна предупредить: вероятность, что я вернусь, довольно велика. И скорее всего с Кобел или Милчиком. Нам есть, что обсудить, однако. Без лишних слов она подхватила сумку и вышла, оставив за собой лёгкий шлейф какого-то резкого, явно дорогого парфюма и ощущение, что кабинет вдруг стал теснее. Марк крепко сцепил ладони перед собой, как будто только это мешало ему взорваться. Он знал, что это только начало. И это его пугало больше, чем он готов был признать. Профессор Скаут тяжело вздохнул и выдохнул. Раздражение не уходило. Спустя пару минут дыхательных упражнений Марк резко отодвинул стул, и тот скрипнул по деревянному полу, подчёркивая его нарастающее неудовлетворение ситуацией. Хватит. Этот день, этот кабинет, эта девчонка с её наглостью — всё достало. Он сгрёб со стола бумаги, сунул их в потрёпанный портфель, не заботясь о том, что половина листов смялась, и бросил туда же ручку. Очки — в футляр, пальто — на руку. Движение было быстрым, почти механическим, как будто он бежал от чего-то, что всё равно догонит. Дома ждал вечер, такой же серый и тоскливый, как последние два года: бутылка виски, старый диван, тишина, от которой звенит в ушах, и мысли, которые он будет гонять по кругу, пока не вырубится. Прекрасный план. Депрессивный, но знакомый. Может, хоть сегодня удастся не думать о Джемме. Хотя бы сегодня. Он выключил свет, хлопнул дверью кабинета сильнее, чем нужно, и быстрым шагом направился к выходу. Университетский коридор гудел привычным шумом — студенты, преподаватели, шаги, голоса, — но Марк ничего не слышал. Он плевал с высокой колокольни на каждого в этом здании. На улице было холодно — зима прочно обосновалась в городе, посылая колкие снежинки, что кружились в воздухе и укрывали асфальт тонкой ледяной пеленой. Марк забрался в машину, бросил портфель на пассажирское сиденье и завёл двигатель. Руки всё ещё дрожали от злости, пальцы крепко сжимали руль, пока мотор прогревался. Он выехал с парковки, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Дорога мелькала за окном — серая, мокрая, однообразная, как его настроение. Хелли. Эта девчонка заняла всё его сознание, вытеснив даже привычную тень Джеммы. И это было странно. Впервые за два года он не думал о ней каждую секунду, каждый вдох — о её смехе, о её голосе, о том, как она любила этот чёртов вечнозеленый газон. Нет, вместо этого он злился на какую-то выскочку, которая влезла в его жизнь без спроса. И от осознания этого он злился ещё сильнее. Светофор мигнул красным, но Марк едва заметил. Он ехал, почти на автомате, погружённый в этот водоворот эмоций. И вдруг — резкий силуэт на дороге. Человек выскочил прямо перед машиной, из ниоткуда, как призрак. Марк вдавил педаль тормоза, шины завизжали по мокрому асфальту, машину слегка занесло. Сердце заколотилось, адреналин ударил в виски. Он остановился в считанных сантиметрах от фигуры. Сквозь запотевшее стекло он разглядел её. Хелли. В твидовом пальто цвета цемента, с букетом белых роз в руках — нелепо белых на фоне этой блеклой зимы. Она стояла, чуть покачиваясь, явно удивлённая, с лёгким испугом в глазах. Но стоило ей узнать его через лобовое стекло, как её губы дрогнули, и она, подавив смешок, склонила голову к плечу. — Серьёзно, профессор? — сказала она, и в её голосе снова появилось это проклятое ерничество. — Не ожидала, что вы так решите проблему с нежеланным ассистентом. Радикально, конечно, но я впечатлена. Марк стиснул зубы так, что челюсть заныла. Он опустил стекло, холодный воздух ворвался в салон, и процедил, нет, выплюнул: — Извините. Не заметил вас. Слова прозвучали сухо, натянуто, без капли искренности. Он не смотрел на неё — уставился прямо перед собой, на дорогу, сжимая руль до побелевших костяшек. Хелли выпрямилась, всё ещё держа свои дурацкие розы, и коротко хмыкнула. — Ну, ничего страшного. Главное, что я цела. Увидимся завтра. — добавила она с лисьей улыбкой, от которой у Марка снова зачесались кулаки. Она отошла в сторону, и Марк, не говоря ничего больше, тронулся с места. В зеркале заднего вида мелькнула её фигура — серая тень с белыми цветами, растворяющаяся в снежной дымке. Он выругался про себя. Этот день официально стал хуже, чем он мог представить. И что-то подсказывало ему, что Хелли Риггз ещё не раз заставит его пожалеть, что он вообще вернулся в этот проклятый университет.