12.06.2009

      Клинок солнечного света, растущий прямо из гарды окна, играл в догонялки с рукой Августа. Сначала сдвигаясь всё ближе к середине парты, теснимый остриём Август, решил пересесть на соседний стул. Он сам не знает зачем. Клинок понял тщетность своего медлительного выпада и растворился в лёгких летних тучах. Август же был заворожён корявым изображением девочки на двух половинках классной доски, делящих девочку аккурат по пояс. Он знал события как очевидец и знает чуть-чуть наперёд, чего все ждут в кабинете этого колледжа.       Лиза была, на первый взгляд, скучной недотрогой. Красивой и хрупкой, скорее ребёнком, чем девушкой. В каждом её движении прослеживалась милая нелепость, но не без природного изящества. Читала без выражения, хотя, если попросить, предавалась ему с актёрским упоением. Отвечала редко, инициативы не поддерживала и не отклоняла. Не была совсем пугливой, скорее отстранённой. Но увидеть её можно было в самых разных ситуациях и неожиданных местах Сероприходстка. Такой кот, который гулял, где ему вздумается. Весь мир был ей детской площадкой и она, не признавая своего душевного одиночества, тихонечко на ней забавлялась. Редкими приступами возникавшая эксцентричность удивляла сокурсников и зомбировала очарованием Августа. Единственный известный ему эпизод алкогольного перенасыщения Лизы въелся ему в подкорку по настоящий момент. В общем, в тихом омуте…       В кабинет зашёл пожилой советский дедушка - преподаватель экономики. Он молча направился к преподавательскому столу, чтобы заполнить журнал. Но, то ли смущённый подозрительной тишиной студентов, то ли захваченный любопытством от загадки художества, он, несколько раз обернувшись к доске и тяжело вздохнув, сдался и открыл левую створку с изображением ног. На обратной стороне левой доски нижняя часть туловища находилась значительно дальше от верхней, объединенная с той только кривой волнистой линией.       Лиза доигралась на проезжей части. Погружённая, как всегда это было, в себя, она подвела хранилище своего содержимого. Истерично вопящий тормозами грузовик преумножил её длину. Лиза, с перемолотым позвоночником, змеёй нелепо простиралась на асфальте, неразделимая лишь кишечником, обильно выбрасывавшим кровь и пар в мартовскую пустоту. Она умерла мгновенно. По крайней мере на это надеялся Август, до одури боявшийся физической боли. А что касаемо смерти, то к ней он относился никак. Шокированные по началу сокурсники, отошли от событий, а смерть Лизы, как и её саму при жизни, превратили в объект шуток. Не определившийся по первой с эмоциями Август теперь испытывал меланхолию.       - Нет, ну дураки, - забубнил преподаватель, обернувшийся к студентам, - вам правда это смешно?       Студенты ответили гоготом, подхватывая один другого, то ли весёлые от догадки преподавателя, то ли от предвосхищавшей её красноречивой паузы.       - Какие же дураки, - подтвердил свою мысль преподаватель, обращаясь к той половине группы, что смеялась.       Впрочем, нотаций и иных реплик по данной шутке от преподавателя не было, он молча принялся заполнять журнал, протерев пред тем доску сухой тряпкой. Студенты возвращать мысли экономика в нужное им русло не стали. «Мудро», - подумал Август, - «сегодня всё бессмысленно».       Сессия ни шатко, ни валко сдана. Немногочисленные преподаватели, как и пожилой экономик, решились занять у студентов ещё с полчаса времени, выдав бесхитростные задания на лето. Половина преподавателей о заданиях и его проверке забудут. До сентября Август будет видеть все эти лица только случайно. Мимо кого-то проходить молча, с кем-то здороваться, с кем-то, если придётся, драться. Не торопясь, он собирал сумку, чтобы уйти последним, лишний раз не пересекаясь ни с кем.       - Саш, подойти, пожалуйста. - благотворительно обратился преподаватель к Августу: других Саш в группе не было.       Август подошёл к экономику, слегка выдвинув и наклонив голову вбок, как он это всегда делал во вне учебных разговорах с преподавателями и просто старшими, - он так изображает, что внимательно слушает.       - Вот, Саша, ты - настоящий парень! - начал свою, ещё не известно, к чему ведущую, мысль преподаватель. - Я точно знаю, что ты к этой глупости не имеешь ни малейшего отношения. И ты же, вроде как, с Лизой близко общался? Вы оба всегда самыми тихими и примерными были. Сироты оба. Не удивительно, в общем, что вы ладили. Дело есть тут такое. Я ей цветочков купил, а мне сегодня придётся на другой край города ехать по репетиторскому делу, сам не ожидал. Если не трудно, не мог бы сходить, положить ей на могилку? Сделай хорошее дело.       - Конечно, Аркадий Василич, мне как раз по пути, - принял предложение Август, которому было не по пути, хотя и планов, как таковых, на сегодня у него не было.       - Отлично, Саш. Вот ключ от 311, они на столе лежат, ключ сдай потом на вахту. Хороших тебе каникул! И вот ещё. Я не хочу грустных нот в наш разговор привносить, но, Саш, ты, пожалуйста, в больницу-то ходи. Мне Светлана Игоревна - твой педиатр - жаловалась, что, мол, ты не очень-то за здоровьем следишь. В твоей ситуации важно мониториться, чтобы рецидивы какие не пропустить. Тьфу-тьфу, конечно. Мы за тебя всем преподавательским составом переживаем.       - Вам тоже хорошо отдохнуть, Аркадий Василич. Я, в общем... постараюсь ходить в больницу почаще.       Август натянул лямку сумки на плечо и выдвинулся неспешным шагом к 311 кабинету. В голове его искрилось озорное недоумение: - «настоящий парень? С Лизой близко дружил? Ну, у него и воображение! Он где всё углядел это?»       32 против 21. Именно такой счёт вёл Август в отношении того, в каком роде к нему обращались случайные люди на улице. Совершенно не в пользу мужского. Субтильный, женоподобный, с лохматыми волосами до лопаток, окрашенными хной, ни спереди, ни, тем более, сзади парня он людям не напоминал. «Интересно, думал когда-нибудь раньше Аркадий Василич про меня: - ну что за педик!?» - продолжал свой поток мысли Август. «Естественно вы меня сейчас хвалите. Я же такой хороший, такой учтивый. Такой несправедливо больной. Знать бы только, что у вас в голове изначально было. Не общаетесь вы почти, Аркадий Василич, с другими преподами. Нет никакого состава преподавательского и общего переживания обо мне. Пространные дежурные слова поддержки. Если бы я от ремиссии к рецидиву не скакал уже дважды, мне бы искренне было стыдно слышать от вас совет почаще в больницу ходить. Но постарается меня лейкоз забрать куда отца и деда. Вот только я до их состояния опускаться не буду и стонать в терминалке или собирать с миру по нитке на лучших врачей. Я на своих условиях съебу, меня на колени не поставишь. И не оставлю я потомства в надежде, что ну уж от какого-нибудь 10 колена отпрыск не сгниёт заживо!»       Замок в трухлявой двери было вздумал крутиться вслед за ключом, но вспомнил о своём назначении и стыдливо поддался манипуляциям Августа. Дверь распахнулась. За ней Августа поджидал солнечный клинок, взявший в заложники 6 ирисов, временно помещённых в обрезанную пластиковую бутылку. Попытка реванша была проигнорирована в этот раз Августом, он просто протянул руку к цветам. Клинку не оставалось ничего, кроме как нежно погладить бледную кисть парня. Август отряхнул цветы от лишней воды и ушёл из кабинета, заперев надоедливое остриё.       «Сколько не жалко было? Или 2 за каждый месяц? - рассуждал Август о молчаливых и испуганных цветах на пути из колледжа. - Вас вырастили и срезали, чтобы вы какое-то время украшали чью-нибудь могилу или разово обрадовали чью-то ветренную пассию. Если бы моя жизнь была ради одной неразумной фикции, я на вашем месте завял бы в то же мгновение, когда меня срезали. Было бы смешно. Любила ли Лиза срезанные цветы? Вот уж не знаю, но меня бы это разочаровало. Даже если смерть, это сон без возможности проснуться, было бы неплохо узнать, думал ли Аркадий Васильвич, что я похож на педика и имею вздорный характер и любила ли Лиза дешёвые трюки и ритуалы со срезанными цветами?» - с этой мыслью Август сдал ключ и вышел на ожидаемо пустую площадь перед колледжем. Июньское солнце припекало, но вот уже второй год Август не особо чувствовал его тепло. Он постоянно мёрз. И потел.       Эволюция, Бог или великая случайность пытались с заметной силой прекратить его род по одной им ведомой причине. Ни его дед, ни отец не сдавались. Даже в предсмертном помутнении, переживая страшную боль, они надеялись, что однажды один из их отпрысков снимет проклятие и родит здорового ребёнка. Такого крепкого и плодовитого, какого только возможно. Август их воли не унаследовал, он решил рубить на корню. Ни один из симптомов пока не отзывался в его организме болью, но он ждал этот час и с лёгким ужасом, и с предвкушением. Август собирался уйти из жизни, как только почувствует боль, с которой он не собирался мириться.       Он уважал отца и деда, восхищаясь их человеческой стойкостью, но считал куклами того грандиозного механизма, с которым он сам хотел встать на равных перед самым уходом и перед чьим лицом с инфантильной дерзостью отказаться от навязанной ему игры. Август не боялся смерти, а выбранную самолично судьбу к слабости и мягкотелости не относил. Он видел в принятии смерти козырь сильного человека, с которым невозможно не считаться. Он сам себе это не раз доказывал. И тем, кто решался попробовать Августа на зубок.       Тщедушный Август не раз выигрывал себе неприкосновенность, дерясь с остервенением фанатика, добывающего победу для объекта своего преклонения. Любители поразвлекаться и помериться силой становились аккуратными и поддатливыми, когда ощущали в действиях оппонента, что их непременно собираются убивать, а не состязаться. В ход шли зубы, инструменты, попытки свернуть шею, бить по всему тому, что так важно организму, отзывается самыми болезненными сигналами и, смешным образом, сложно одновременно защитить. Августа трясло, Августа долго отпускало, он корпел над каждой своей ссадиной, но он был преисполнен любовью к своей формуле частой победы. Он заслужил незначительное уважение у здешних ребят, которым нравилось храброе отчаяние Августа, но он им не пользовался, довольствовался тем, что большинство его не трогало. Он боялся, что однажды проиграет такому же отчаянному и напористому балбесу, которому зачем-то до фанатизма понадобился Август, и драки начнут происходить чаще. Август не любил драки. Только все те, которые уже случились и хоть как-то разбавляли его додиковость.       «Как же я вас, собаки, боюсь и недолюбливаю», - думал Август про незнакомых парней на противоположной стороне дороги. Они тоже видели Августа и, судя по оживившимся улыбками лицам, обсуждали его. В каком ключе, Август не знал, но надеялся, что мысли были в духе «это тот лохматый пиздюк, который полгода назад Женьке в булку отвёртку воткнул, когда тот принялся убегать». Преодоление пешеходного перехода оказалось беспроблемным. Август безмерно занимал ребят, но, судя по всему, им просто хотелось его обсудить.       Более чем удовлетворённый результатом Август снова погрузился в мысли. Чем он ближе становился к кладбищу, тем больше его голову занимала Лиза. Он думал о том, что непременно начал бы общаться с Лизой, если бы заранее знал о её смерти. За всё время обучения он лишь бросался в неё одиночными вопросами, интересующими его, на которые Лиза покорно отвечала. Август боялся разочароваться в таинственной и милой его душе девочке, опознав нечто иное, нежели сам себе выдумал. Сейчас же для догадок ему осталось лишь изображённое и написанное на обратной стороне тетради: в день смерти Лизы Август списывал у неё конспект по политологии. Тетрадь он оставил себе и украдкой время от времени рассматривал обрывки стихов и рисунки. Август вернулся к словам Аркадия Василича, пытаясь понять, мог ли тот видеть Августа, рассматривающего тетрадь мёртвой девочки? Мог ли он понять, что это её тетрадь? «Неужели я так много времени мог провести с этой тетрадью в руках?» - засмеялся над собой и попытался вспомнить Август.       Он верил, что преподаватель был искренен, но не мог понять, был ли тот проницательным, каким Августу не казался, или, что уже было более очевидным, напридумывал себе свою реальность с настоящим парнем - тихим и примерным Сашей, - который крепко дружил с тихой и примерной Лизой. Впрочем, Август старался никогда не разочаровывать людей и вместе с ними лицемерно лелеял образы тех Августов, которые были у них в голове, придерживаясь их в общении. Каким он был действительно сложить самому до конца не получалось. Он считал себя естественным и непротиворечивым, но демонстрировать себя настоящего было уже поздно, он слишком заигрался в удовлетворение комфорта тех, с кем общался.       «Стать прозрачным для тьмы - / Стать прозрачным для всего», - вспоминал Август по пути случайные строки из тетради Лизы, заученные в процессе её рассмотрения. «У нашего цикория всё меньше лепестков, / Пусть засохнуть, но лопнуть надувные аскезы, / Слить все краски, пусть ручей их заведёт далеко, / Там найти у реальности язык и отрезать», - уже почти шёпотом продолжал Август другой огрызок недописанных стихов Лизы. В памяти вырисовывалось изображение двух девочек-близняшек, хороводящих вокруг гигантского цветка цикория, вычерченного с любовью синей ручкой на клетчатом листе. «Бывала ли Лиза в Ковчеге? - задумался Август. - Там в этом году стал расти цикорий. Прямо поясом вокруг дома. Наверное, ей бы понравилось. Хотя, что для неё вообще значил этот цикорий?» Его детальность не оставляла шансов увидеть в нём любой другой цветок. Сам Август полюбил кроткую красоту цикория как раз после этого рисунка. А его внезапное появления на Ковчеге стало очередной причиной для его посещения.       Ковчегом назывался удивительный заброшенный дом на отшибе Сероприходска. Вероятно, дедушка - бывший хозяин дома, - ставший в устах ковчеговцев уже полумифическим, был как минимум настоящим мизантропом. Нет, его дом, не единственный сохранившийся на юге города за окружной дорогой, он там всегда был единственным. Стоял на таком же одиноком холме, окружённом рапсовым полем. Даже не смотря на получаемое юридическое образование, Август не понимал всех тонкостей, в отношении данного жилища, но будто дом действительно впитал в себя неприкосновенность для всех, кроме ковчеговцев. Так условно себя называли его неформальные посетители. Яркие и не очень личности любили проводить в Ковчеге своё досуговое время. Одни уютно сидели с термосами и акустическими гитарами, вторые спорили «Красс красавчики или постная дрисня?», заливаясь пивом под ди-бит, третьи обсуждали Кастанеду и Джемаля, чтобы позже тоже залиться пивом до невменяемости. Всё это иногда смешивалось, образуя союзы, химеры и врагов. Сероприходск совершенно небольшой город, но Ковчег вместил в себя всех его диковинных зверьков, от чего могло сложиться впечатление, что в городе много фриков. Не смотря на обилие посетителей с самыми разными убеждениями и нравами, самоорганизация у Ковчега была на высоте. Какие бы потасовки не происходили в его стенах, всё оставалось на своих местах, убрано и исправно. Тех, кто не умел поддерживать чистоту и пытался привносить что-то новое в интерьер, здесь не любили и быстро объясняли порядки или вышвыривали навсегда: правила превосходящей силы и большинства работали. Иная история о происходящих безумствах и погромах в Ковчеге побуждала фантазёров выдумывать страшные мистификации о призраке хозяина, который в ночь с пятницы на субботу убирался за всеми в доме. Тем они - кто в шутку, кто почти всерьёз, - объясняли предельный порядок. Какая ночь без страшных историй в заброшенном-то доме? Однако были и те, кто воспринимал всё за чистую монету. Это превратилось в дежурный шутливый вопрос о том, оставался ли ты переночевать с пятницы на субботу? Кто-то честно сознавался, что нет, кто-то говорил, что да. Были ли такие в действительности? Учитывая несерьёзность вопроса, никто не проверял. Столь же несерьёзные фотографии во свету керосиновой лампы присылал Миша Культяпка в обнимку с Ротаном, сверкая молодыми скиновскими мышцами. Но как прислали ночную пятничную фотографию, так и убрались спать по домам.       Август с пятницы на субботу ночевать не оставался. Он не был суеверным, тем более до таких местечковых выдумок, но тот контингент, что стал бы это делать, ему заранее представлялся одиозным и мало предсказуемым. В целом, он любил оставаться в Ковчеге один. Это было редкой возможностью, которую он безмерно ценил. Он подумал, что непременно сводил бы сюда Лизу, если бы попытался вовремя наладить с ней активное общение.       Сейчас же Лиза смотрела на него с маленькой фотокерамической пластины на дешёвом кресте.       - Передачка от Аркадия Василича. - прокомментировал куда-то в пустоту доставленные до конечной точки цветы Август.       Он не знал, зачем это сказал. Он не собирался говорить с мёртвой Лизой, как будто она его услышит. Он в это не верил, ему были прохладны это кладбище, эта могила и крест. Август ощущал не безразличность только к личности Лизы. «Близость твоего портящегося тела наделяет этот портрет чем-то более ценным, чем любая твоя другая фотография?» - задал вопрос Август. Вопрос был обращён к себе, потому что до последнего мгновения он не отдавал себе отчёт, что идёт сюда с основной целью - полюбоваться её милым личиком. Это оказалось приятным времяпровождением. В тоже время он будто со смущением снял с себя этот вопрос и направил портрету Лизы без ожидания ответа.       - А раньше ты всегда отвечала. - усмехнулся Август.       В голове его замелькали рисунки из клетчатой тетради: рельсы, уходящие в одну точку, вместо шпал у которых были слегка улыбающиеся рты; гигантский грач, закрывающий свет фонарного столба жадными крыльями и пронзающий недобрым взглядом; танк с загнутым кверху дулом, из которого торчала горящая свеча, в гусеницах которого вместо колёс были цветы цикория; мать-сорока, тщетно срыгивающая еду в рот скелету своего птенца. Снова стихи. Сюрреалистичные и романтичные приключения, которые так и не были закончены, нежная ленность и всепрощающее любование неидеальным миром, одни были точно почти детскими и неудачными, другие же представлялись чем-то сродни делам поэта средней руки. Уж в стихотворениях Август, как сам считал, разбирался. Август много раз пытался представить, как бы могли звучать продолжения строк, но ход мысли Лизы представлять не удалось.       На последней странице были просто записаны вопросы, оставшиеся без ответа, и фразы, оставшиеся без контекста. Это не было похоже ни на анкету для друга, ни на художество. «Что это за записи были?» - в очередной раз зудело в голове Августа.       Ты правда на меня не обижаешься?       Не хочешь поделиться? Мне уже лучше.       Я хочу, чтобы тебя можно было с кем-нибудь познакомить.       Прости за грязь, с ней можешь справиться только ты. Ты лучшая.       Что-то холодное тихонечко коснулось Августа. Затем ещё раз и ещё. Август поднял глаза и осознал, что, пребывая в своих мыслях, пропустил момент, когда лёгкие ненавязчивые облака прогнала массивная туча, которая всё время была вне поля зрения.       Уходя с кладбища, Август задержался на мгновение у полностью облезшей ограды, у могилы, поросшей сорняком, где не было даже намёка на какие-нибудь старые пластиковые цветы. С облупленного креста, будто глядя из густого тумана, Августа сверлил маленькими глазами выцветший лысый старик - хозяин дома, превратившегося в Ковчег, - Гнетеев Антип Фёдорович. Август пытался всмотреться в портрет внимательнее, потому как за три своих посещения кладбища ни разу так и не удосужился, но дождь оказался настойчивее. Почти за пару минут ходьбы от могилы Лизы лёгкие капли превратились в занимающийся водяной шквал.       Держа сумку над головой, Август устремился к ближайшим домам. Бегая от подъезда к подъезду, он пытался разглядеть какие клавиши механических замков выдавали код двери, но всё было тщетно. Он проклинал подъезды без козырьков, однотипность Сероприходских домов и дождь, который делал Августа всё более жалким. На пятикилометровый маршбросок до дома Август не решился, а сколь-нибудь близких людей в этом районе у него не было. Единственный вариант - рвануть до Ковчега.       Стена ливня была столь плотной, что дышать в ней на бегу было почти невозможно, будто кто-то незримый пытался тебя напоить. Сумка давно превратилась в губку, напитанную влагой, нежели напоминала импровизированный зонт, потому Август просто прижал её к себе, чтобы не мотылялась. Быстрого перебирания тонкими ножками Августу хватило ненадолго и, наполненный тошнотой, головокружением и болью в печени, он перешёл на размашистый шаг. Ещё семь минут и, уже на подходе к окружной, дождь стал стихать: закончился он также внезапно, как и начался.       Август оглянулся и неспешно перешёл асфальтированный аркан. Протоптанная тропа впереди превратилась в грязевой фарш. Подъём на холм, пускай даже пологий, представлялся таким себе развлечением. Но мокрый до самой души Август не видел иного варианта, кроме как добраться до Ковчега и высушить одежду, растопив печь.       Два легковых автомобиля сторожевыми псами промчались по краю своей территории и растворились на горизонте, где тишина сожрала их гул. За этой дорогой для Августа кончались любые смятения и тревоги его обычной жизни. Он оставлял их в черте города, прежде чем попасть в Ковчег.       Собирая всё более тяжёлую грязевую платформу на своих джинсовых кедах, Август периодически пытался стряхивать грязь куда-то в рапс, но чаще неудачно и чуть ли не падая сам. Нужда в покорности этой налипающей грязи приводила его в бешенство, отсутствие могущества над комками грязи начинали его съедать изнутри… но Август вслух рассмеялся. Конечно же нет! Он направлялся в Ковчег. И вся ярость, это игра на отсутствующую публику, игра для себя. Весёлая и озорная ярость, лишённая отчаяния. Как будто Ковчег снимал совершенно другое кино про его жизнь. Менял жанр, становился несерьёзным и полным наслаждения. Будто Макдона и Коппола, объевшись тофизопамом и обкурившись сативой, толкались в луже, награждая друг друга искренним радостным смехом.       Окунувшись в какие-то свои мысли, забыв про грязь на кедах, Август пытался нащупать, что такое вдруг изменилось несколько минут назад? Когда пришло осознание, он даже замер… он ощущал тепло солнца. Душный воздух после непогоды нёс тепло, сама мокрая земля возвращала тепло; и не только они. Полный удивления Август обернулся и прикрыл глаза ладонью. Сквозь трещины в измельчавшей туче пробивались сотни копий и мечей, будто эту рать призвал тот клинок-разведчик из колледжа. Август развернулся полностью, улыбнулся и, пронзённый десятками орудий, раскинул руки.       Дальнейший подъём на штыках и копьях солнца казался Августу необычайно лёгким. Вот уже выросла буро-рыжая металлическая крыша Ковчега. Ни забора, ни калитки у Ковчега давно не осталось, но в этом году территорию дома опоясывал цикорий. Тысячи бледно-синих, куцых, но по-своему прекрасных цветов встречали Августа искрами и переливами росы, будто каждый неказистый цветок стремился преподнести Августу самый яркий драгоценный камень. Сам Август, неловкий и скромный в движениях от того, что вымок и напоминал облезлую крысу, направлялся к массивному чугунному декроттуару в форме медведя. Он очищал обувь со всей старательностью, а когда избавился от всех комьев грязи, заглянул в сумку. Даже тетради в обложке превратились в один слипшийся лист, попытка разлепить который, могла обречь тетрадь на разрыв и бесповоротную кончину. Август с глубоким сожалением поглядел на тетрадь Лизы, подписанная сторона которой заплакала синими чернилами. Надеясь на чудо, он аккуратно положил тетрадь обратно и достал тетрадь по экономике. Без толики сомнений он разорвал её на удобные части и принялся очищать борта своих кед. Куски отпоганенной тетради отправились в урну рядом со входом. Затем уже сам любопытствующий Август, стоя на резиновом коврике перед дверью, заглянул в урну. «Один огрызок яблока», - констатировал Август, оценив содержимое без своего вклада.       Дверь - единственное, что пострадало в Ковчеге от деятельности первых посетителей. Произошло это ещё лет десять назад, на заре существования Ковчега. Кто-то говорит, что всё началось с начерченного мелом креста, кто-то, что православный крест был на двери всегда, как и у любого другого подобного дома, а уже к нему слева кто-то причертил полумесяц и звезду. Сначала оба символа стёрли, затем они появились в обновлённом составе - добавилось колесо Дхармы. Ну и затем понеслось. Деревянная дверь послушно вмещала на себе анархистскую «А», пентаграмму, набрызганную красной краской, несколько видов свастик, скучную визуализацию на тему неописуемого Йог-Сотота и многие-многие-многие прочие символы и художества, чьи очертания, слившиеся в оккультной оргии, стали еле различимы. Поверх этого кто-то вырезал ножом (а может и топором) телемитскую гексаграмму. Последним штрихом стала крупная надпись белой краской «Чем бы ты не болел, - найди здесь своё лекарство». И приписка от другого автора «ИЛИ ИДИ НАХУЙ, ПИДОР!» Всё художество вместе было подписью пёстрой публики Ковчега.       Засов никем никогда не запирался, ни изнутри, ни снаружи, только плотно набитая между полотном и дверью тряпка заставляла конструкцию оставаться закрытой. Август распахнул дверь и запах старого дома просочился в нос. Ни липкий запах алкоголя, ни перегарный смрад, ни смесь пота и сладковатой микстуры, - только запах старой побелки, слегка подгнивших половиц и деревянной вековой мебели. Так здесь было всегда, так должно было оставаться.       Август снял обувь у входа и просеменил через сени в основное помещение до печи, знаменуя своё перемещение стуком каплей. Он принялся спешно снимать с себя одежду, выжимая воду в стоящую напротив него оцинкованную лоханку. Его кислотная чёрно-оранжевая кофта превратилась в платье ниже колен, и без того не короткие носки в чулки, а рваные джинсы будто наоборот стали меньше на размер: он закинул всё это на печь и следом бережно в стороне положил тетрадь Лизы. После этого он выжал трусы и, не без тактильного омерзения, натянул их обратно. Затем он снял с крюка крайне пушистое полотенце и вытер им тело и волосы. В его чистоте он не сомневался или старался не сомневаться. Волосам частично вернулся прежний объём, потому некоторое время Август по-девчачьи и не без любования рассматривал себя в старинном зеркале у не менее старого деревянного комода. «Юноша бледный со взором горящим», - с издёвкой изрёк Август, бросая на комод завёрнутые в плёнку бутерброды, которые успели пережить приключение в сумке. Облик Августа и интерьер дома в отражении в какой-то момент стали менее очерченными и окунулись в отголоски мрака.       Август нашёл в сумке бахилы, натянул их на мокрые кеды и, надев кеды, вышел на крыльцо. На подмогу к одной массивной туче приплыла целая стая туч ничуть не меньше, одна царствовала над кажущимся таким далёким Сероприходском, вторая грузно двигалась с юга вдоль окружной, а третья, самая большая, летя над посадками, уже настигла Ковчег. Зашумел ветер. Поёжившись, Август окинул взглядом поле рапса, окружавшее дом. Не смотря на сгустившуюся над Ковчегом тьму, невидимое глазу солнце озаряло ещё не отцветший рапс, по которому медленно стали расходиться волны. От всего этого веяло такой несокрушимой мощью и энергией, что голова Августа закружилась, а ноги стали ватными.       Стараясь не оступаться, он выдвинулся вокруг дома на задний двор, где под деревянным шалашом с рубероидной крышей хранились заготовленные дрова. С обратной стороны Ковчега открывался вид на берёзовые посадки, клетка которых скрывала такое же поле, а за ним, километрах в 10, лес, за ним река, а далее неведомо что ещё. Ранним утром в низинах собирался густой туман, который таинственными шапками медленно катился по полям. Августу доводилось наблюдать, сидя на этой рубероидной крыше, как отважные барды и хиппозные девочки с топорами и верёвкой уходили на утренней заре туда, в сторону леса. У самых посадок туман их съедал, а к моменту, когда они уставшие, но довольные возвращались с вязанками дров, от тумана и таинственности не оставалось и следа. За казной, «маржой» и прочей прибылью-убылью дров Август не следил, но, навскидку, расход казался Августу выше, чем пополнение запасов. При этом поленница была забита полностью почти всегда.       «Так, вчера был… был… че-е-етверг. Значит сегодня неминуемо идёт пятница, - сообразил Август, - рискнуть остаться?» Попадать под ещё один ливень Август не планировал, потому в голове теплилась мысль переночевать здесь. «О, это уютное чувство», - предвкушал парень. Он в своих мечтах уже сдвинул диван ближе к печи и лежал под пледом, слушая как трещат дрова, а снаружи бушует непогода. «Если сюда кто и заявится сегодня в такую-то погоду, да с пятницы на субботу, то только отъявленный отморозок. Шанс маленький. Да и фиг бы с отморозками?» - продолжал свою череду мыслей Август, выбирая дрова. Он окончательно решил, что сегодня ночует в Ковчеге. Вдали глухо громыхнуло. Август поднял глаза и через некоторое время увидел вспышку в стороне леса и снова услышал гром, чуть западнее туча однонаправленными штрихами атаковала поля. Август расплылся в улыбке и, облизнувшись, вдохнул полной грудью.       Выкинув бахилы и разложив тряпку, Август оставил в этот раз обувь внутри сеней, а дверь решился закрыть на засов, против правил - «плевать». Вместе с тем, как Август отправил первые дрова и растопку в горнило печи, мелкие капли стали накрапывать, оставляя тонкие косые шрамы на окнах. Август сложил из пожелтевшей страницы допотопного советского атласа, принесённого ковчеговцами, самолётик, затем поджог его нос и крылья зажигалкой и отправил в пасть печки. Растопка медленно занялась, а следом нехотя зардели дрова. Омрачённый непогодой Ковчег стал чуточку светлее, а тени обрели контраст.       Диван устало простонал пружинами, когда Август приютился на нём. Были мысли и о том, что стоит перекусить, и нужно поискать что почитать, хотя, видимо, перечитано уже было абсолютно всё, пусть и имело смысл порыскать в кладовке, на предмет книг, которые хотелось бы перечитать, если их ещё не изъели мыши. Но прямо сейчас Август просто хотел насладиться моментом, собой в этом моменте и самой возможность ощущать наслаждение. Он закинул голову на спинку, так, что ему открывался вид на арку деревянного окна и маленький кусочек тёмного неба. Каплей на окне становилось всё больше, они становились всё тяжелее, но происходило это очень плавно и медленно, в противовес разразившемуся водяной тирадой первому дождю. Раздался хруст. Внутри Ковчега. Где-то у противоположной стены. Не слишком отчётливый, но Август его заметил, отщепил от барабанной дроби капель и треска дров. Он будто находился в другом пространстве, сюрреалистичном, полном неестественного эха. Хруст повторился. Он был мокрый. Кто-то что-то ел. В этот раз слуховой анализ перестал удовлетворять напрягшегося Августа, и он поднял голову, чтобы всмотреться в пространство дома. Печь злой алой пастью, слепящим маяком отвлекала от того, что заинтересовало Августа у самой стены в углу, с противоположной стороны от двери в сени.       Мрак, куда не дотягивался несчастный свет из окон и отблески языков пламени, проявляясь, переставал быть чёрной пропастью, силуэты предметов у противоположной стены можно было хоть как-то различить, сама побелённая стена тоже имела различимые бугры и ямы в побелке. Август выцепил взглядом сначала ведро, которое там всегда и стояло, кучу тряпья и палок, небольшую стремянку и швабру… тряпья и палок там никогда не было. Шевеление.       Движение у противоположной стены застало Августа врасплох, а когда он всмотрелся… испытал опустошающий ужас. У стены в куче тряпья, ссутулившись, сидела лохматая кикимора. Она медленно подняла голову, и внутри Августа всё провалилось, - у кикиморы было лицо Лизы. Пытаясь унять подступающую неконтролируемую панику, Август силился заставить мозг перерисовать картину, всматриваясь в темноту со всей остротой и скоростью своего внимания.       «ОНО УВЕЛИЧИВАЕТСЯ!.. НЕТ! ОНО ВСТАЁТ! - гремело и мельтешило в голове Августа. - ЭТО ЧЕЛОВЕК! ОБЫЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК! НО ПОЧЕМУ У НЕГО ЛИЦО ЛИЗЫ?!? Это не её лицо?.. ГОСПОДИ! НЕТ, ЭТО ТОЧНО ЕЁ ЛИЦО! ЧТО ЭТО ЗА УЛЫБКА?!?»       Сущность, похожая на тощего человека с лицом Лизы. Нет. Хищно улыбающаяся Лиза приближалась к Августу. Во флисовой куртке, какой Август у неё не помнит, с каким-то предметом в руке. Сущность преодолела печку, и та окаймила алым контуром инфернальную фигуру.       - Какого ху… но… КАК? - задыхаясь, изрёк Август, отчаявшийся найти ответ в коротящей и испуганной голове.       - Хуем о наждак! - рассмеялась по-детски Лиза.       - Лиза? Это же ты? Да? Но…       - Майя.       - В смысле?       - В том же смысле, в котором ты Август.       - То есть... то есть это прозвище? Да? Кличка? Ты ходишь в Ковчег?       - Ну… почти.       - Я ничего не понимаю.       Август тщетно представлял, кто и в какой момент был обманут: «неужели врачам что-то удалось сделать с тем состоянием Лизы, в котором она находилась? Что можно вообще сделать с двумя половинками человека? А откуда могила? Администрация Сероприходска что-то напутала? Или нарочно издевается над ней? Или это она издевается надо мной?» Август не мог найти ответа. Он растерянно посмотрел на свои руки, затем попытался с болью нажать на ладонь.       - Я сплю?       - Дай я попробую.       Майя преодолела остаток комнаты и села на колени к вжавшемуся в диван Августу, пружины взвизгнули. Майя больно оттянула щёку Августа и тут же отпустила.       - Не, дружок, ты не спишь. На, кусни. - заметно более снисходительно ответила Майя, протягивая Августу надгрызенное яблоко.       Лиза не вела себя привычным образом. То ли как когда была пьяна, то ли Лиза и Майя, это и вовсе два разных человека. В таком русле мыслил Август, рассматривая знакомое лицо в реликтовых эмоциях: острый волевой подбородок, тонкие губы, острые зубы, угловатый курносый нос, большие серо-синие глаза с таким же острым, как и всё остальное, верхним веком. Глаза смотрели с ожиданием. Яблоко настойчиво плыло к Августу и уже упиралось ему в нос. Он несмело вонзил свои зубы, и Майя, не дожидаясь Августа, отломила яблоко об его зубы, возвращая к себе. На белой мякоти остались кровавые нити.       - А чо у тебя с дёснами?       - Та же херь, что всегда убивала меня. Рак голливудской улыбке не способствует.       - Да, точно, - нейтрально ответила Майя, намереваясь встать.       - Нет. Усади свою тощую задницу обратно. Дай тебя рассмотреть.       Удивлённая Майя вновь всхохотнула, но послушно села. С детским любопытством она уставилась на Августа в ответ и сделала следующий укус яблока, помеченного кровью Августа. Укус был ознаменован раскатом грома и вспышкой, будто это в её узких челюстях было столько могущества.       Он предельно не мог понять, что в этой девушке ему казалось потусторонним, кроме самого факта, что менее часа назад он смотрел на её надгробную фотокерамическую плитку. Лиза была Лизой. Украшенной теми редкими эмоциями, что перенимали на себя внимание. Лохматая как чёрт или домовёнок Кузя со своим колючим пепельно-русым каре. Самая бледная конопатость. И то ли Август никогда не замечал и так было всегда, то ли оно явилось сейчас, как неотвратимая данность или испуганное преувеличение, но будто облик озорного ребёнка оттеняло глубоко скрытое неестественное лицо с православной иконы, что внушало тревогу. Да и изначальный образ кикиморы не отпускал до конца, будто в этой Майе и правда читалось что-то древнее и неясное. Но тревогу, страх и замешательство всё больше разбавляли прочие эмоции, какие только могли вспыхнуть в раскрученном сознании парня. Он поражался тому, насколько быстро принял даже приблизительно невообразимое произошедшее, как что-то абсолютно естественное. Теперь ему было лишь любопытно добиться правды, узнать, в чём заключается фокус. Утаённая близняшка? Научный эксперимент? Слишком глубокий сон? С раскрытым ртом Август сидел, полностью сконцентрировавшись во вне своего организма.       - Чо корыто раскрыл? Плюнуть?       - А?.. Нет. Не нужно.       - Рассмотрел?       - Немного.       - Ну, и хорошо.       Майя встала и, разминая руками ягодицы после костлявых коленей Августа, направилась к комоду. Она по-хозяйски взяла бутерброды в плёнке и кинула их Августу; тот непреднамеренно завертел их в воздухе, но всё же поймал. Тем временем Майя снова ушла во мрак, где рылась какое-то время в пузатом и бесформенном вещмешке или в затасканном ранце.       - Ты там так и сидела всё это время? Я тебя совсем не видел.       - Ещё бы ты меня увидел. Ты был занят стриптизом и самолюбованием. Я на какое-то время растерялась и даже про яблоко забыла. А потом меня прикололо: а через сколько ты ваще меня заметишь?       - Я помню, как ты себя вела в прошлом году на шаражной дискотеке, когда опрокинула в себя пару рюмок водки. Сколько ты сейчас уже выпила?       - Ни грамма не пригубила, я пьяна озорством и твоим неожиданным появлением, но сейчас я кое-что тебе предложу - отозвалась Майя, приближаясь к дивану с зеленоватой бутылкой чего-то потенциально содержащего градус.       Диван вновь взвизгнул от резкого приземления Майи, на этот раз с другим тоном, - наверное, справа от Августа располагалась клавиша, настроенная в другую ноту. Пальцы девочки колдовали над деревянной пробкой, то и дело соскальзывая, а Август всё пытался понять, как ему сформулировать вопрос к Майе, да и о чём он, собственно, должен быть? Ощущение, что если он задаст вопрос в лоб, то всё это волшебство растворится, не покидало Августа. Он теперь каждую секунду пытался нащупать, не сменится ли следующее занимательное мгновение чёрствым, но объяснимым пробуждением. Тем временем горлышко бутылки чмокнуло, отпуская пробку. В нос почти сразу проник запах сбродившего винограда и спирта. Майя же, будто не учуяв запах или не поняв его, описала два круга бутылкой под носом, втягивая очевидный и не требующий разгадки аромат.       - Ну что, по писюлику? - предложила Майя и, не дожидаясь ответа, сделала стремительный глоток. По дальнейшему выражению её лица нельзя было понять, насколько напиток ей понравился или показался противным. Бутыль уже был протянут Августу.       - Без стаканчиков?       - Брезгуешь? - ухмыльнулась Майя.       Август молча перенял бутылку и попытался изучить выцветшую и сморщенную от влаги этикетку, стремясь понять, насколько ему предстоит быть готовым обжечь горло.       - Да ты туда не смотри, на заборе - ром, за забором - вкусное креплёное вино.       Август сделал смелый глоток, но быстро пожалел об этом, когда раскалённый свинец прокатился по тоннелю его горла, вызывая желание распылить жидкость резким кашлем.       - Ну и богомерзкая же хуятина! Какое это вино? Бренди. И очень плохой, - бросил обвинение Август, отдышавшись и протягивая стекляшку обратно.       - Вино. Креплёное, - с расстановкой и претензией ответила Майя, но следующий её глоток уже ознаменовался шипением через сомкнутые зубы и покашливанием. - Ну, такое, очень креплёное.       Август освободил от тюрьмы плёнки два бутерброда с внушительными шматами любительской колбасы, передав один Майе. Та приняла его, благодарно кивнув, и принялась заедать вкус очень креплёного вина.       После непродолжительной паузы Август постарался вернуться к изначальному диалогу.       - Не будем сейчас налегать, я поговорить хочу. Вот уже минут десять пытаюсь понять, с чего начать…       - С ливня на кладбище… - перебила Августа полушёпотом Майя, то ли задавая вопрос, то ли утверждая.       - Не понял?.. - пропасть ужаса, в которую Август не так давно рухнул, вновь медленно, но уверенно начала его всасывать.       - Или… ммм… с Аркадия Васильевича? - на распев, загадочно протягивая, добавила Майя, наблюдая, как стреляют мышцы на лице парня.       - Что это… всё… есть? Откуда ты... как это может происходить?!       - А где у клубочка начало?..       - Там, где тебя на асфальте распидорасило, Лиза! - выпалил Август, - там, где ты уже мёртвая на меня смотрела! Расфокусировано и безучастно, но прямо в мои глаза! Как будто говорила «смотри, чо могу!» Как можно так глупо сдохнуть!? Как можно появиться передо мной после смерти? Давай, покажи, что там у тебя на животе и спине! Ну!       Август набросился на девочку, стремясь задрать флисовую куртку и всё что было под ней. Майя податливо опрокинулась вместе с Августом, не замечая, как стукнулась затылком о подлокотник, но далее стремлению отчаявшегося подростка оказала сопротивление, перенаправляя его руки во все возможные стороны. Она заливалась детским смехом, который волнами накрывал издевательский и зловещий отголосок. Август же не принимал происходящее, как забавную игру. Им ощущалось, что прямо сейчас он роет грязными руками мокрый чернозём на могиле девочки. - «кого там положило вместо Лизы это мудачьё?» Когда сопение Августа перестало приносить Майе удовольствие, она отпустила руки Августа, и тот смог наконец удовлетворить своё испуганное любопытство.       Бледный худосочный живот с проступающей над ним оградой узких рёбер. Ни единого рубца. Просто тело в процессе мутации во взрослую девушку. «И что мне это даёт? А если бы там всё было исхуярено швами? Чтобы мне это дало?! От меня совсем рассудок ушёл?» - проговаривал Август внутри себя в такт колотящемуся сердцу.       Тело девочки медленно превратилось в мутное белое пятно, и на её бледный живот стали капать редкие слёзы.       - Эй, ну ты чего? Всё же хорошо? - с интонациями заботы и беспокойства заговорило расплывчатое пятно, зашториваясь тёмно-зелёным сгустком ткани, - я тут, ты тут. Ничего же не произошло.       - Ничего бы не произошло, если бы я пошёл домой, проигнорировав еба́ного экономика, еба́ную твою могилу и дождь этот треклятый. А сейчас происходит то, чего я не понимаю, а ты не хочешь ничего говорить. И всё это нарочно. Ты точно понимаешь, какой у меня сейчас бардак в голове, и если бы хотела, то сразу всё выложила.       - Задразнила я тебя, да? - ласково и со смешливостью произнесла Майя.       Она положила голову Августа на пахнущую цикорием и по́том куртку, принявшись медленно гладить его по сохнущим длинным волосам. Грозные небесные гонги, от вспышек которых Август мелко вздрагивал, отсчитали десять минут, прежде чем вновь зазвучали голоса.       - Ты извини, но я ничего тебе не расскажу, - тихо и серьёзно заявила Майя, - не всякое знание приносит пользу.       - Ага, гриф особой важности. Давай, тогда, сожри меня без прелюдий.       - Ты меня боишься? - Майя прижала Августа к себе.       - Нет, просто не понимаю.       - Вот и не нужно. Мы с тобой на другие темы отлично общаемся.       - Кто дал тебе бутылку этого пойла?       - Его Пумба оставил, записку подложил под бутыль, мол «берите, кто хотите, хорошее вино, у меня завтра день Рождения, но мне на вахту валить».       - Ну и отлично, что эта блевота ксеноморфа расплескалась, - привычным голосом озвучил Август, садясь на диван.       Нефтяная смоль уже застыла, будто пепловое облако над извергшимся вулканом. Здешние порядки требовали всё это убрать, пока запах, цвет и липкость не въелись в пористые трухлявые половицы. Но Август перехотел больше посещать Ковчег. Неважно, кто и что про него будет думать, если узнает, что его косяк. Прямо сейчас он до глубокой наглости сам себе на уме. Безмятежный отдых обратился неунимаемым зудом на неопределённый срок. Другие темы, на которые можно было отлично пообщаться, не шли в голову.       - Последнюю ты у меня радость отняла. Чем прикажешь коротать время перед смертью? Мне, милостью твоей, Ковчег перенравился. По городу злачных мест раз-два и забыли, а мне теперь и вовсе дома засыхать.       - Непостоянный и капризный как ребёнок.       - Ой, больно кто-то взрослая.       - Не сильно ты просто за кайф цепляешься для человека, который принял свою участь. На зло ведь делаешь всему миру, чтобы Бог обратил внимание?       - Я всё меньше верю во что-либо. Кругом какое-то наваждение.       - Значит, и в смерть свою не веришь?       - Я её не боюсь, но и верится в неё сложно. Вроде, все вокруг умирают, а своего опыта в этом нет. Как туда заглянуть, чтобы животным образом ощутить, что с тобой такое возможно? Как там было в твоём говнянном стихе? Если ослабнешь - на самой границе…       - … проявятся некогда стёртые лица. - продолжила Майя.       - Бывших врагов, не желавших понять,       - Не понятых, - нынче единая рать,       - Увенчанных… ммм… гладкой полуулыбкой       - И знанием общим, проекций не счесть.       - Росою покрытый холодной и липкой       - Кинешься голым в объятья залезть.       - Там торжествуют сумерки скуки.       - …       - ?       - …       - ?!       Желание осуществить подсказку быстро покинула Августа. Его заполнило подозрение. Девочка смотрела на него с напряжением, не понимая, что за мыслительные процессы происходят в голове Августа, чьи глаза то сужались, то расширялись, прыгали зрачки, губы то вытягивались в струнку, то открывались в зачинающейся улыбке. Застыло его лицо в выражении, по которому было понятно, что его зуд был почти унят. Блаженно улыбаясь, он медленно, словно дуло танка, перевёз взгляд на Майю.       - А дальше не знаешь, да?! Сама дописала почти перед смертью и не помнишь, ага? Аха-ха-ха-хах! А хочешь подскажу почему? А потому что Лиза после того, как дописала эти строки, домой тетрадь больше не заносила. Она СДОХЛА! И я это понимал. И ты повелась! А если бы в крест прямо этой страницей натыкал - ты бы всё знала!? Поняла, да?! Кто кого задразнил?! Мне начать предполагать, что ты такое или просто сойдёмся на том, что я сошёл…       - Тульпа. - бесцветно ответила Майя.       - Объяснись…       - Лиза очень сильно верила в меня, а ты, судя по всему, сильно верил в Лизу после её смерти. Представляю, как ты с ней гулял, хотя её уже нет, ложился с ней в одной кровати. Может ещё раскидывался в кресле, закрывал глаза и начинал…       - Я понял. Можешь не продолжать…       Знание оставило щемящее и неудовлетворённое послевкусие. Как будто сказка не стоила прочтения. Август попросту и не знал, что теперь делать. «Лиза мертва, Майя плод моего умирающего мозга» - расставил он всё на свои места.       - Удивительно, - пропела девочка.       - И это ты говоришь?       - Это говорю я, чьё существование безусловно, но не имеет чёткого начала. Правила предопределены, но неизвестны. Если бы ты был один, без всего того социального опыта, что ты созерцал и в тебя вкачали, кем бы ты был?       - Меня бы не было.       - Абстрагируйся. Ты получаешь питание, всё, в общем-то, нужное. Но что бы ты знал о себе? Я единственная. Я не знаю других таких. Я ничего не могу о себе узнать, кроме того, что во мне содержится от Лизы. Мой мир состоит из воздушных пятен. Таких размытых, что не ясно, где материя превращается в рассеянные частицы, в которые можно провалиться. Меня выдувает из реальности штормом всего сущего. И Лиза, наградившая меня жизнью, историей и качествами, мертва. А вот я ещё здесь. И, стоит понимать, только твоими усилиями. Что всё это могло бы значить.       Август наотмашь, не сильно, но ощутимо, ударил Майю тыльной стороной ладони. Та, метнув головой, приложила пальцы к слегка порозовевшей щеке, а затем расплылась в неудержимой улыбке.       - Ты чо, охуел, пидор?       - Мне на секунду показалось, что моя рука пролетит сквозь тебя.       - Ты, типа, в меня стал меньше верить?       - Вроде как…       Ответка от Майи была стремительной и неожиданной. Она не постеснялась в приложении силы, хоть и не вложила её всю, да и ладонь собрала в кулак. Сидевший по-турецки Август с самыми скромными движениями и округлёнными глазами улетел на пол, где, прилично дезориентированный, медленно, будто формально, протянул руки в защитную позицию.       - Это, чтоб ты меня ощутил как следует. Как в себя придёшь - поднимайся обратно.       Прийти в себя Августу стоило определённых усилий, но он без промедления, как мог, взобрался на диван, в этот раз размазавшись по его спинке.       - Давай знакомиться, Майя. Ты меня тронула. Во всех смыслах. - выронил Август как мог всё ещё онемевшей челюстью.       - И с чего мне начать?       - С ливня на кладбище… - спародировал Август реплику Майи.       - Так и быть, начнём сначала, - усмехнулась Майя, - твоя память. Она началась резко? Или всё же детство для тебя, это одно большое опьянение, сон, в котором вспышками возникают неясные образы?       - Второе.       - И я думаю, что это не сильно отличается от моего возникновения. Осознанность приходила медленно. А вся моя память напоминала одно большое уродство. Ни у кого жизнь не может состоять из одних негативных воспоминаний. Но если ты не чей-то плод разума.       - У Лизы была такая тяжёлая жизнь?       Майя улыбнулась.       - Отними у себя всё, что тебе не нравится в твоей жизни и отдай тому, у кого нет вообще ничего. Получишься счастливый и безмятежный ты, а также полностью отчаянный он.       - Она создала тебя с единственной целью отщепить всё то, с чем ей было больно жить? Ты можешь рассказать её историю как свою? Как общее?       - По словам Лизы ты сирота, так? Мама твоя сбежала от больного мужа в другую страну, а отец растил тебя пока оставались на то силы. У Лизы же семья была крепкой, что, должно быть, злая ошибка. Алкоголик и тревожная любящая тихая женщина – сочетание издевательское. Мать Лизы держалась как могла, но операцию на кисте не пережила, не выдержало сердце. Вероятно, она и на операционном столе до последнего думала «как там Лизонька? Не перебрал ли Жора? Если перебрал, то не плохо ли ему? Быть может врачей нужно? Может отменить операцию вовсе и поехать к ним на такси?» В общем, осталась шестилетняя Лиза одна, потому что отец был пьяным чаще, чем трезвым и совсем не давал дупля, что делать с ребёнком и какие у него потребности. Какое-то время Лиза жила преимущественно у соседей. Приходила с утра и играла с соседским ребёнком до наступления ночи и уходила спать обратно в свою квартиру. Соседи не были ни приветливы, ни холодны к ней. Когда отца за какие-то серьёзные травмы почти случайному человеку определили в тюрьму – никто не стал возражать против того, чтобы Лиза была направлена в интернат, оно в целом и вполне верно. Это было странное время: время иерархий, отчуждения, защиты, неуклюжих историй, ревущего окружения, сменяющегося апатичной тишиной. В этом нет патетики, высокомерия, мы все разные, Лизе это казалось грязью, потому она не хотела в этом пачкаться. Терпела до определённого порога, а далее делала так, чтобы переходить этот порог никому не хотелось. Может где-то в фантазиях ей и хотелось испепелять всех одним только взором, но на практике, требовалось просто сделать что-то достаточно яркое и въедающееся в мозг. Пары раз и хватило. В этом вздроченном мире прошли 8 классов Лизы. За это время она успела привыкнуть к обстановке, полюбить литературу, ОБЖ, психологию и физику, научиться обходить стороной историю. Дальше настала пора возвращаться к тому, с чем было сложнее всего свыкнуться. Возвращаться к огрызку семьи. Отца выпустили на свободу спустя 7 лет.       Смеркалось. С учётом непогоды, можно было сказать, что уже наступила ночь. Угли тускнели. Но в их свете было отчётливо видно, как блеснули глаза Майи. Она через усилие сглотнула густую слюну.       - Подними бутылку. Вряд ли там всё разлилось.       Загипнотизированный Август молча спустился за бутылкой, аккуратно приподнял ту за горлышко и подал Майе. Три глотка. Шипение. Майя продолжительное время просто сидела с закрытыми глазами. Но затем распахнула их и улыбнулась.       - Август, потому что родился в августе?       - Ага.       - Не знаю, насколько нужно быть скучным, чтобы тебя так прозвали.       - Ну, там ещё плюс всякие управленческие планы экстравагантные, знаешь, цитирование Итальянского союза борьбы. В общем, и туда это. А Майя почему?       - Потому что пчёлка.       Август прищурился.       - Потому что полосатая.       Август наклонил голову.       Майя, зная заранее, что предоставила не самую очевидную полосу мыслей, сняла куртку и свитер, продемонстрировав Августу предплечья. Тусклый свет не позволял рассмотреть в подробностях эти палочки, светящиеся тусклыми бенгальскими огнями пуха, но из общей приятной картины парень выцепил десятки шпал – тонкие и широкие, не всегда аккуратные, рубцы тянулись от самой кисти руки и до локтевого сустава. Больше на левой руке, чем на правой. Всё такой же загипнотизированный Август не мог отлипнуть от них, но Майя сама согнала его взгляд, взяв свитер и закинув его на манер плаща на спину. Август же понял, что, сидя в трусах, не замечал всё это время, насколько холодно ему стало. Он выхватил из-под себя плед и укутался в него. Прежде чем продолжить историю, Майя несколько раз прочистила горло, однако голос её будто бы изменился. Можно даже сказать, что стал похож по интонациям на привычный голос Лизы, только встревоженной. И выражение лица тоже от Лизы. Майя продолжила рассказ более прочувствовано и от своего лица.       - Всё началось с того момента, когда и остановилось. Как будто этой паузы вовсе не было. Отец снова начал пить. Он был на грани необходимого тихим, чтобы у него не отнимали прав на ребёнка. То есть ничего не поменялось. Кроме моего возраста. Отец не знал, что делать с шестилетним ребёнком. Но имел представление о том, что можно сделать с четырнадцатилетней девочкой.       Губы Майи задрожали ненавистью, и она обратила проклинающий взгляд на изъеденные короедом половицы, будто оттуда на неё ответно смотрел объект ненависти.       - Жизнь с отцом была напряжённой и полной тишины. Лиза с ним почти не общалась. Готовила есть и обходила его стороной. Продолжалось так буквально пару недель. И в мгновение что-то в этом существе перемкнуло. Ни единого предупредительного сигнала. Он тяжёлым осьминогом окутал её тело. Лиза не смогла ему ничего противопоставить, этот мясожировой ком получил всё, что пожелал, и также тихо уполз, оставив её наедине с ощущением бесконечного падения.       Август часто слышал подобные истории без красок, просто как факт. Они его не задевали. Но сейчас он погрузился в это ощущение, будто сам был жертвой, его затошнило. Майя же сделала ещё несколько глотков и пристально уставилась в глаза Августу. Он расцепил её пальцы и, выудив бутылку, добил содержимое залпом.       К моменту, когда он проморгался, перед ним вновь была Лиза с выражением поэтической трепетности.       - Следующий день тянулся так, будто ничего не произошло. Он продолжал молчать, как будто всё нормально, новую ночь я тоже не спала, я всё ещё падала, наверняка моё лицо выражало полное опустошение, но он ничего не замечал. Я боялась с ним заговорить. Какой ответ было страшнее услышать? Что он ничего не помнит? Или что так и было запланировано? После второй ночи без сна, в лёгких проблесках мыслей, которые скользили из стороны в сторону, я решила, что всё это должно быть оборвано. Страх должен закончиться. На третью ночь я перерезала отцу горло. Пока я шла с кухни до комнаты, пыталась быть тихой, но на самом деле меня шатало из стороны в сторону, как будто уже не я падала, а весь мир вместе со мной стремился в пропасть, закрученный штормовым ветром. Мысли сбивали одна другую. Что-то во мне кричало вернуться на кухню, положить нож и лечь спать, что-то кричало о том, что я уже проклята, раз просто задумалась об этом, и хуже уже не будет, третья часть переживала за то, что ничего не удастся, он проснётся и поймёт, что я задумала, и тогда произойдёт что-то очень хреновое. Тошнило, а руки становились ватными, я думала, что и правда ничего не получится. Но когда я уже оказалась над ним, в одну правую руку я попыталась вернуть всё своё отчаяние, положила ей остриё на горло, а левой переместила свой вес. Я полоснула со всей силы, что только могла из себя извлечь. Всё это произошло за секунды. Я отошла вместе с ножом. Я не видела его лица, но я поняла, что всё получилось. По звукам поняла. Конечно, он в тоже мгновение проснулся. Он хрипел, выл и дрожал, сев на колени. Свидетелем этому была только я и уличный фонарь в окне. Из-за фонаря я видела только силуэт отца, а он, наверное, видел меня всю. Мои заплаканные похолодевшие глаза и усталость на лице. Он успел хотя бы что-то про это подумать? Как он смотрел на меня? С удивлением? С сожалением? С ненавистью? С животным страхом? За мгновение до смерти он потянулся ко мне, отпустив своё горло, и рухнул с кровати. Больше он не издавал живых звуков. В полной тишине я слышала только как кровь струйкой выстреливала из перерезанного горла куда-то под стол, где нет ковра. Я стояла и слушала, пока не оказалась в полной тишине. Потому что я хотела, чтобы всё точно закончилось.       Майя взяла паузу, чтобы размять шею. В тоже время Август поймал себя на мысли, что, не смотря на оцепенение, рукам его от напряжения некуда деться, и он вот уже несколько минут растирает в пальцах старый плед, от чего некоторые его участки пошли широкими затяжками, словно приоткрытыми ртами.       - Только после этого я позвонила в полицию. Сначала хотелось покончить и с собой тоже, но в процессе я поймала себя на мысли, что тогда всё полностью теряет смысл. Между интернатом и отцом я выбрала отца; а между страхом перед отцом и страхом перед убийством я прогнулась под первый. И я до сих пор не знаю, что это был за страх. Это не было местью, мне было его жалко, это не было борьбой за жизнь, наверняка, если много истерить, то мне бы придумали какой-то вариант, как избежать его и прочих участей.       - Ты была в западне и среди всех помоев, которые тебе предстояло переплыть, ты увидела мостик, на котором стоял недвижимой статуей твой отец. Ты выбрала самый очевидный для себя путь. - безучастно, одними губами, проронил заворожённый Август.       - Наверное так, - Лиза обхватила голову, будто пытаясь засунуть пальцы внутрь неё, - этот силуэт вновь и вновь мучает меня в кошмарах. То я вижу слёзную жалость и начинаю рыдать вместе с ним в обнимку; то он смотрит на меня исподлобья и скрежещет зубами, а затем кидается, чтобы задушить, орошая своей тёплой кровью; то безумно и до бесконечности улыбается; а то и вовсе хвалит меня. А иногда у меня ничего не получается, он просыпается, страшно на меня смотрит, а потом непременно делает вид, что заснул, чтобы я сделала вторую попытку. Иногда, ещё до того, как я склонилась над ним, он срывается с кровати и колошматит меня, и кричит на меня. Я устала от этих снов. Но это моя единственная плата за содеянное. После того, как мои шрамы зашили, полиция опросила меня так быстро, будто я была случайным свидетелем, который только краем глаза зацепил события. В десять раз дольше сидели воспитатели и психолог из интерната. Даже приехал мамин отец, который до последнего оставался безучастным, пока от семьи не осталась только я. Он меня и приютил. За последние три года его психическое и физическое здоровье сильно ухудшилось. Сначала он меня просто по-человечески иногда побаивался, не показывал это, но всё и так было видно. А потом постоянно шугался. При том, что большую часть дня сидит овощем перед телевизором. Не ясно, кто над кем попечительствует, и кто пенсию получает, в общем.       - Получал, - однотонно дополнил Август.       - Так точно. – ответила Майя более уверенным и бравым тоном. В нём возникли нотки подпитости.       - И что я могу после этого рассказать?       - Ну, попробуй, расскажи что-нибудь!       Август невнятно промямлил как ему диагностировали лейкоз, как то было с его отцом, дедом, прадедом и дальше по коленям, пару историй о том, как дрался с какими-то младшеклассниками-живодёрами, а потом с их отцом и его собакой, как дрался на пару с бонами против узбеков, как дрался с узбеками против бонов, как принимал град из ударов и от тех, и от других, как называл себя в полицейском участке пацифистом, как всё ему сходило с рук, как он был счастлив своей безмятежной жизнью и как ему горько сейчас без Лизы.       - Ну, что сказать, ультрам-да!       - Это как?       - Как «м-да», только сильнее и риторичнее! – казалось, что Майя сейчас находится на пике настроения.       - Ты довольно счастливая для мусорки для плохих событий из жизни.       - Ты демонизируешь Лизу. Когда она стала понимать, что делает, то наградила меня не только всеми своими болями, но и всей своей радостью. Поделилась силой, чтобы это пережить, оставила ту часть себя, в которой содержалась воля, во многом я живее, чем Лиза была на момент своего существования. Замечал же за ней всю эту отрешённость? Я не могла не испытывать злобы за то, что была создана так утилитарно, за то, что в принципе появилась и была чьим-то домашним питомцем. Но я прониклась пониманием к ней, я её искренне люблю каждый капелькой своего существа, мы всё же неразделимое целое.       - И как ты себе представляешь дальнейшее своё существование? Тебе вообще нравится быть живой?       Поникшесть напала на Майю также скоро, как и минутами ранее она пришла в весёлое расположение духа. От этого Август даже протрезвел. Такая неожиданная эмоция испугала его не меньше, чем в целом появление Майи.       - Я ужасно боюсь исчезнуть, – прошептала Майя с округлёнными глазами, обхватив себя руками.       - Мы оба не властны над своим долгим существованиям, ага?       - Ты… мы будем общаться до твоей смерти?       - Милая Майя, ради тебя я обнесу Ковчег колючей проволокой и насажаю мин каждые полметра. Мы оба здесь сгниём, если хочешь. Ну вернее, я сгнию, а ты там… что у вас происходит? Ну, распадёшься, развеешься…       - Какой же ты болтун, оказывается, – легонько захихикала Майя.       - Ты думаешь, я это шучу? Я могу прямо сейчас пойти ночью и напиздить егозы. Ты мне не веришь? Чем тебе доказать? Я пошёл?       - Да приземлись ты, клоун!.. был слушок от Лизы, что ты боли боишься?       - Да, её только и боюсь.       - А какой ты боли боишься?       - Да я её не делю, мне… ты чего?       Майя с хищной улыбкой подползала к Августу. Когда она добралась до его коленей, змеёй медленно поднялась до уровня глаз. Август вспомнил про кикимору, православную икону, возникло лёгкое чувство, что сейчас его заживо съедят. Но Майя не дала додумать мысль, она нежно прильнула к его губам, на что Август от неожиданности дёрнулся. Майя удержала его на месте. Сладкий язык с огустевшей от алкоголя слюной изучал полость рта Августа, слизывал кровь с его дёсен. Как бы усердно не дышал Август, кислорода ему переставало хватать. Поцелуи становились всё грубее и властнее.       - Где твой язычок? - прошипела, насколько различимо позволяло занятие трепетными поцелуями, Майя.       Она цапнула Августа за кончик языка. Август не посмел дёрнуться, лишь пытаясь понять, прокусила ли Майя язык до крови. Тело то наливалось тяжестью, то становилось неизмеримо легче. Майя со всей аккуратностью чмокнула его в губы и медленно отползла. Она по-детски искренне улыбалась, будто задуманная ловушка сработала как надо. На уголке её губ вырос смазанный кровавый лепесток.       - Сосёшься как ёбаный окунь. Но испытание болью пройдено. Вы приняты в культ почитания Майи – тульпы-властительницы Ковчега.       - Что ещё в этом мире существует такого необъяснимого, над чем бы я сломал голову? Знаешь о чём-то… м и с т и ч е с к о м? – бросил Август первое, что пришло в голову, чтобы не оставлять паузу, в которой ему было бы неуютно.       - Я ничего не знаю и не понимаю. Я сама для себя загадка, но отрицать факта своего существования не могу, это было бы глупо.       - О чём я таком мыслил, что ты настоящая? Что я тебя вижу, как Лиза? Мне думается, она приложила для твоего создания усилий явно больше, чем я своих мимолётных мыслей о ней.       - Может это Лиза была настоящий волшебницей? – заговорщически изрекла Майя.       - Я бы не удивился. Я уже ничему не удивляюсь. Я будто снова захотел жить и совсем не умирать. Хочу знать всё в этом мире. Я хочу быть с тобой вечно. Дурак, да? Наверное, ты уже во второй раз сделала меня несчастным, отняв у меня апатию к происходящему вокруг. Но… давай продолжим? Может это лучшая встреча для нас из всех.       - А может и вовсе последняя, - сквозь сложно читаемый смех ответила Майя.       Но она протянула Августу руку. Он ласкал каждый неаккуратный шрам на её руке, поднимаясь к костлявым плечам, тонкой жилистой шее. Острому углу челюсти, всё ближе к губам, открывшим ему новые чувства. Лохматые волосы щекотали лоб, нос, но Август ощущал всё как мягкое прикосновение колосьев в поле на ветру. Располагаясь поверх Майи, Август смёл подлокотник дивана, диван покорно принял травму и продолжил тонко петь. В голове парня вспыхивали редкие отвлекающие мысли обо всём услышанном сегодня. Это тушило его страсть. Но Майя чудесным образом вновь и вновь увлекала его в одном верном направлении, думать только о ней, о её прекрасном теле, о том, что он хотел бы, чтобы каждая клеточка собственного организма перемешалась с каждой клеткой чудесной и чувственной девочки.       Ветер не унимался, дождь не был сильным или слабым, но устремлённые ветром капли разбивались о стёкла дома, барабанили по крыше, заглушая происходящее в ночи с пятницы на субботу в, омрачённом присутствием двух сущностей, Ковчеге.