Часть 8. Гнилая деревня

— Пахнет деревней, — сказал Алексей, всматриваясь в темноту впереди. Далеко, за холмом, вспыхивали редкие огни. — Вижу дома, — тихо ответила Ева. — Может, повезёт и не подстрелят с порога. Они шли по разбитой просёлочной дороге, узкой, будто выцарапанной в грязи. За спиной — десятки километров леса, промокших ботинок и молчаливой, но слаженной тишины. Их шаги звучали глухо, снег уже почти не хрустел — таял. — Мы точно через Эстонию пойдём? — спросила она, не сбавляя шаг. — Самый короткий путь, — ответил Алексей. — Через границу, потом на Таллин. Оттуда — самолётом. — В Куршевель? Он кивнул. Неслышно, но она это почувствовала. — Слишком много снега для тех, кто бегает от смерти, — сказала Ева. — Но, возможно, там единственное место, где никто не ищет нас по базам. — В Альпах не ищут монстров. Только спонсоров и гламурных психов. — Так мы и замаскируемся, — выдохнула она. — Психи под прикрытием. Смех не вырвался, но почти. И тут они заметили его. Мужик. Стоял у калитки одного из домов, прислонившись к лопате. Тело — мощное, широкое. Лицо — грубое, с впалыми глазами. Изо рта — сигаретный дым. Ева первой сделала шаг вперёд. Алексей — чуть сзади, наготове. — Добрый вечер, — сказала она. — Простите, нам бы спросить. Мы ищем, где переночевать. — Потерялись? — глухо отозвался тот. — Не совсем. Нам нужно к границе. До Эстонии. Мы заметили, у вас тут “Нива” стоит? Он прищурился. Затянулся сигаретой, не отводя взгляда. — Стоит. Двадцать лет на одном дыхании катается. А вам зачем? — Подбросить бы. Не бесплатно. Он усмехнулся. Жестко, по-сельски. — До границы? Серьёзно? Вы откуда такие… прохожие? Алексей молчал. Дышал медленно, в пол-груди. В его глазах — камень. Ева сделала шаг ближе. Вынула из внутреннего кармана пуховика скрученный конверт. Развернула — и протянула вперёд. — Пятьдесят тысяч. За утро. Без расспросов, без проблем. Вы просто везёте нас, и всё. Он посмотрел на деньги. Потом — на неё. Потом — на Алексея. — Что, он немой? — Он уставший, — отрезала Ева. — И у него с доверием сложнее, чем у меня. — Девка у тебя с характером, — хмыкнул мужик, наконец втянув воздух. — Ладно. За полтинник — могу довезти. Утром. Сейчас темно. Дорога говно. Сам не поеду. А переночевать… найдётся где. Жена сдохла, дети разъехались. Комната свободная. Но я… — он поднял палец, — пью. Сильно. — Мы — нет, — спокойно ответила она. Он махнул рукой, будто соглашается неохотно: — Тогда за мной. Печь топлю. Там тепло. Алексей всё это время молчал, но когда они вошли во двор, тихо сказал ей на ухо: — У него запах войны. Старой. Но свежей в голове. — Опасен? — Только если начнёт вспоминать. Она кивнула. И оба пошли вглубь дома, где пахло дровами, старой одеждой… И чем-то потенциально смертельным, как в затихшей ловушке. *** Дом внутри оказался тёплым, даже душным. Николай разжёг печь, поставил кастрюлю с какой-то серой похлёбкой. Водка появилась из ниоткуда — как будто ждала, когда её достанут. — Угощайтесь, — хрипло сказал он. — Домашнее... Алексей ничего не ел. Ева — сделала вид, что ест. Николай наливал себе. Один. Второй. Говорил всё громче. Сначала про огород. Потом про армию. Потом — про «этих». — Вы знаете, как оно было? — сказал он, глядя в стену. — Когда один из вас… да-да, таких, как ты, — он кивнул на Алексея, — пришёл ко мне домой и вырвал у матери сердце. Ева напряглась. — Мы не те, — сказала она спокойно. — Мы просто едем. — Да щас! — закричал он, и кулак с грохотом ударил по столу. — Он был в точности как ты. Рыжий был, правда. Но глаза — те же. Звериные. Вы думаете, я не вижу? Я помню запах! Он вскочил. Стул отлетел назад. Он шатался, но в глазах — не пьяная злость, а военная ярость. Слепая. Безмерная. — Ты ублюдок. Ты вернулся, чтобы добить! — прорычал он и бросился на Алексея с куском старого железа в руке. И тут всё стало мгновенным. Алексей не рычал. Не кричал. Он двинулся — и схватил его, будто хищник схватывает дичь. Без колебания. Трещание костей. Хруст позвоночника. Плевок крови. Он держал Николая одной рукой за горло, второй — вдавил в живот, ломая рёбра, пока тот не захрипел, не выронил железку, не сдулся на пол бесформенной куклой. Кровь вытекала на доски. Горячая, быстрая. И в эту секунду Ева закричала: — Ты что, ОБЕЗУМЕЛ?! Алексей тяжело дышал, спиной к ней, руки — в крови до локтей. — Ты зверь, а не мясник! — Ты не защитник — ты дробитель костей! Он обернулся. Глаза были светлые, острые. Всё ещё человек. Но на грани. — Ты зверь, а не палач! И тогда он взорвался: — Да заткнись ты уже, к чёртовой матери! — вырвалось из него. Сказал — и сразу понял. Поздно. Её лицо осунулось. Брови дрогнули. Губы — поджались, будто она проглотила крик. Она стояла на фоне разбросанных тряпок, рядом с мёртвым телом. Вся — напряжённая, тонкая, как стекло на грани трещины. Она ничего не сказала. Просто развернулась и вышла в другую комнату, шаги глухие, будто топталась не по полу, а по собственной гордости. За дверью — щелчок. Тонкий. Резкий. Он остался один. С телом. И с собой. Алексей вздохнул. Закрыл глаза. Медленно стер с лица кровь. Прошло, может, две минуты. Он прошёл к двери, не стуча, просто толкнул её плечом. Ева сидела на полу у окна. Колени прижаты к груди. Волосы упали на лицо. Она дрожала, но не от холода. Из глаз текли тихие, тяжёлые слёзы — не истерика, а перелив внутренней плотины. — Уходи, — прошептала она. — Просто... дай мне хотя бы это. Он сел рядом. Не касаясь. Спокойно. — Я не могу тебя оставить одну. Она не ответила. Слёзы катились по щекам, стекали на колени. Она не пыталась их остановить. — Я не монстр, — сказал он тихо. — Или... уже сам не уверен. Но я не убиваю ради звука. Ради боли. Я убил его, потому что он смотрел на тебя не как на человека. Он смотрел, как на... мясо. И я не мог рисковать. Она всхлипнула. Еле слышно. — Он же просто... — она выдохнула. — Он же мог быть больным. Он просто жил. Он не знал... — Может, он и не умер, — перебил он, мягко. — Может, просто лёг поспать. Ты же видела — какой он был уставший. Она усмехнулась сквозь слёзы. Горько. Но слабо. — Прекрасно. Тогда утром он встанет, сварит кофе и даст нам ещё одну “Ниву”. Он улыбнулся. Наклонился чуть ближе. — Мы сделаем вид, что он проспал. А мы — исчезли. — Это тоже будет ложь? — Да. Но не самая страшная. Он замолчал. Потом добавил: — Самая страшная — если я потеряю тебя. Она посмотрела на него. Глаза красные, но в них — всё ещё она. — Я просто… я не думала, что ты способен на это так. Легко. — Мне никогда не бывает легко, когда рядом ты. Она вытянула руку. Он взял её, осторожно. Пальцы дрожали. Но были тёплыми. — Уедем, — сказала она. — Сейчас. Прямо в эту чёртову ночь. — Уедем, — кивнул он. — Только по пути давай молчать. Просто ехать. Без слов. — Согласна. *** «Нива» ехала плохо. Двигатель фыркал, коробка хрипела, подвеска стонала под каждым поворотом руля. Но ехала. Ночь за окном была вязкая. Снег превратился в слякоть. Фары высвечивали мрачную, бесконечную просёлку. На обочинах — деревья, чёрные, мокрые. Как стражи. Ева молчала. Уже третий час. Алексей вел машину в напряжённой тишине. Руки крепко держали руль. В глазах — полоса дороги, никаких эмоций. Он даже не пытался заговорить. Знал: бесполезно. Она сидела, глядя в окно. Губы чуть дрожали. Пальцы — сжаты. Ни слов, ни слёз. Только тишина, которая начинала душить. И тогда она медленно потянулась к магнитоле. Повернула ручку. Щёлк. — “Tere hommikust, sõbrad… nüüd kõlab midagi kuuma!” — раздалось из динамиков. И заиграла отвратительная эстонская попса. Электронный бит, дурацкий голос, текст, от которого даже зомби бы смутился. Алексей моргнул. — Ты серьёзно? Ева молчала. А потом вдруг… запела. Громко. Нарочито. Смешно. Ни одного правильного слова — но она въехала в ритм, закидывая голову назад, будто выла. Голос — надрывный, немного хриплый от смеха, но живой. — “Kell on öö, kell on öö — ma armastan sind veel…!” Он посмотрел на неё. И впервые за долгое время — улыбнулся. — Я не понимаю, что ты поёшь. — Я тоже, — выдохнула она, — но, чёрт возьми, это лучше, чем слышать в голове, как ломаются кости. Она прибавила звук. Танцевать на сиденье не получалось, но она двигалась. Плечами, руками, головой. Безумно. С вызовом. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет. И слава богу, — ответила она. — Если бы я была в порядке — я бы уже вышла из машины и легла под трактор. Он покачал головой, но включился. Стукнул ладонью по рулю в ритм. — Ты — странная, Ева Шмева. — А ты — волк с мёртвым лицом. Мы идеально подходим друг другу. Песня сменилась на ещё более идиотскую. Они ехали в темноте, вдвоём, в грохочущей «Ниве», в мёртвой зоне между смертью и спасением. И в этот момент — они снова были живыми.