Глава 4. Ужин с дьяволом.

Кристин. Теплый, душный воздух пропитан ароматом тушеной дичи и свежеиспеченного хлеба. В огромном камине потрескивают дрова, отбрасывая оранжевые блики на развешанные медные кастрюли. Кухарка Марго - крупная женщина с раскрасневшимися от жара щеками - помешивает котел, с которого капает густой соус. Рядом, облизывая ложку, пристроилась юная горничная Оливия, ее веснушчатый нос сморщился от удовольствия. В углу, за столом, уставленным мисками с картофелем и морковью, сидит Кристин. Ее нежные руки теребят край фартука, оставляя влажные следы на накрахмаленной ткани. Ну и что, я же видела, как господин Ален разговаривал с садовником, - говорит Оливия, набивая рот еще теплым пирожком. - Говорит, сегодня вечером он с отцом Эрики важное дело обсудят! Кухарка хрипло хихикает, вытирая пот со лба: Ох, я же говорила! Не зря он эти роскошные вещи привез. Вот и жених объявился! - сделав небольшую паузу продолжила- Не знаю..подойдет ли этот мужчина мадам, ой не знаю. Кристин чувствует, как руки её холодеют. «Так вот оно что... Эрика была права. Это не просто визит. Это охота» А сейчас он с мадам по комнатам ходит, - подливает масла в огонь служанка. «Он осматривает дом. Как покупатель осматривает будущее владение. А она... она сейчас там, с ним, одна, среди этих длинных коридоров...!» Говорят, в Орлеане он оставил целый шлейф разбитых сердец, - шепчет Оливия, прикрывая рот ладонью, будто делится страшной тайной. — Моя кузина, которая служит у графини Гютье, клянется, что после одной ночи он даже не узнаёт в лицо своих любовниц! Я не верю - тихим голосом произнесла Кристин. Говорю тебе! - продолжила горничная - И холодным становится после - будто лёд, а не мужчина. Смотрит сквозь тебя, словно ты пустое место... Это всё глупости! - её голос звучит резче, чем она планировала. - Разве можно верить каждой сплетне? Но даже её собственные слова кажутся ей хрупкими, как тонкий фарфор. В памяти всплывает, как Ален вчера держал её руку, как прикоснулся губами при встрече. Внутри неё змеёй извивается неприятное чувство — не то защита, не то страх, что слухи... не совсем лживы. Комната Эрики. Кристин поднялась по узкой служебной лестнице, едва касаясь перил, будто боялась разбудить духа прошлого. Комната встретила её тишиной и запахом лаванды - тем самым, что всегда витал в волосах ее госпожи, когда та, ещё девочкой, склонялась над азбукой, терпеливо водя пальцем Кристин по пожелтевшим страницам. Она опустилась на пуфик у окна - тот самый, где они когда-то сидели, прижавшись плечом к плечу, пока за стеклом лились бесконечные летние дожди. Голос Эрики двенадцати лет отзывался в памяти ярче, чем вчерашний день. Как она смеялась, когда Кристин путала окончания, как шептала: «Никому не говори, что я тебя учу - отец запретит», но всё равно подсовывала под подушку новые книжки. Кристин провела ладонью по вытертому бархату пуфика - здесь осталась вмятина от локтя, оставшаяся с тех пор, как, десятилетняя Эрика, рыдала здесь втроём с ней и штормом за окном после смерти матери. «Ты теперь моя сестра, моя мама и моя служанка», - сказала тогда барышня, обнимая её так крепко, что золотой кулон впился им обеим в кожу. Эрика. «Оранжерея: место, где цветы умирают» Она была красивой могилой - стеклянный гроб, где цветы медленно гнили, не в силах сбежать. Запущенные растения, некогда высаженные с любовью, превратились в диковинных захватчиков - плющ, оплетал ржавые каркасы скамеек, пальмы пронзали стекло крыши иссохшими листьями, а орхидеи, одичавшие и прекрасные, свисали с балок, будто капли застывшего вина. Но среди этого царства упадка жили и те, кто не сдался забвению - алые герани, пробившиеся сквозь трещины в каменных плитах, продолжали тянуться к свету своими бархатистыми соцветиями. Эти цветы не ждали садовника - они жили по своим таинственным законам, пьянея от дождевой воды, что просачивалась сквозь прохудившуюся крышу, и купаясь в пыльных лучах заката, что пробивались сквозь закопчённые стёкла. Воздух был густым, пропитанным сладковатым гниением опавших лепестков, терпкой сыростью мха и едва уловимым горьковатым дыханием плесени, струившейся по стенам фантастическими узорами. И всё же - где-то в этом коктейле запахов витал тонкий, едва уловимый аромат тех самых выживших цветов, напоминавший, что даже в самом сердце разрушения продолжается таинство жизни. Ален провёл пальцем по лепестку орхидеи, сорвал его и раздавил между пальцами. Вы ненавидите меня. Эрика смотрела, как сок капает на землю. Я вас не знаю. Но судите.- следом отрезал Биамонт. Она повернулась к нему, глаза горели, как угли. Вы пришли сюда по воле моего отца. Что ещё мне нужно знать? Ален шагнул ближе, его дыхание коснулось её щеки. А если я скажу, что пришёл по своей? Эрика застыла. Где-то упал горшок, разбился, но никто не вздрогнул. В этой оранжерее, где воздух звенел от влажной духоты - Эрика, словно загнанная лань, стаяла перед Аленом. Месье Биамонт, я знаю своего отца, как облупленного! Все эти встречи, прогулки, любезности... за этим стоит что-то большее, чем просто работа и рабочие отношения между вами. Это как тщательно разыгранный спектакль, где каждая реплика имеет двойное дно. Ален усмехнулся, и на щеках проступили ямочки - зловещие отметины судьбы. Он неторопливо поправил свои черные, как крыло ночи, волосы. Все возможно, мадемуазель. И раз уж вы столь откровенны, я тоже откроюсь: что бы там ни затевал ваш отец, я не в восторге от этой партии. Я - лишь пешка в шахматной игре, но пешка с собственными амбициями. «Значит... это не ваша игра?» В ее мыслях зазвучала ледяная обреченность, словно лед сковывал ее сердце. Осознание накатило, как цунами, сметая все прежние представления. Она - лишь марионетка в руках отца, а Ален - не союзник, а лишь еще одна жертва его планов. Вечерние тени. Отец вошел в ее комнату не так, как обычно - не с громким шагом хозяина поместья, а тихо, почти осторожно, словно боялся разбудить спящего зверя. Эрика. Она не обернулась, продолжая смотреть в зеркало, где позади нее отражались последние лучи солнца, они цеплялись за верхушки деревьев, как утопающие за соломинку. Эрика медленно расчесывала свои длинные волосы. Я не хочу идти на ужин. Реми Д'Арманц вздохнул - звук, непривычно мягкий для него. Ты не выходила из комнаты после вашей прогулки и ничего не ела. Месье Биамонт переживает о твоем здоровье. «Он лжет» Отец подошел ближе, и в его взгляде, обычно холодном, как сталь, мелькнуло что-то теплое. Дитя мое... ты мне дорога. Она сжала кулаки, но не ответила. Пойдем. Хотя бы посидишь с нами. Я... - Он запнулся, словно слова давались ему с трудом. - Я приказал подать твой любимый гранатовый сироп. Эрика закрыла глаза. «Он пытается. Но зачем? Почему я должна играть в его игры?» Так ты пойдешь?Пойду. - ответила она, и ее голос прозвучал тише шелеста рукавицы. Отец кивнул, его взгляд скользнул по ней, будто проверяя, не рассыплется ли она в прах от одного прикосновения. Затем он вышел, оставив за собой шлейф аромата дорогого табака и чего-то тяжелого, словно предчувствие. Комната наполнилась тишиной, пока не распахнулась дверь, и не вошла Кристин. Вы согласились. - в ее голосе не было удивления, только горькая понимающая нота. Эрика повернулась к гардеробу. Выбери что-то... подходящее. Кристин подошла, куда ей было велено , ее пальцы скользнули по ткани, будто читая судьбу в складках. Это! - Недолго думай ответила служанка и достала платье. Черное, как ночь перед грозой, с корсетом, расшитым серебряными нитями — узоры напоминали паутину, сплетенную лунным светом. Открытые плечи, обнажавшие бледную кожу, глубокое декольте, подчеркнутое ожерельем с темным аметистом. Рукава - широкие, с кружевными манжетами, похожими на крылья летучей мыши. Юбка расходилась пышными волнами, словно дым, а подол был подшит тускло-красной тканью - будто платье пило воду из луж у самых ног. Маркиза Шанталь носила такое. - прошептала Кристин, поправляя шнуровку. Эрика вздрагивает, словно от ледяного прикосновения призрака, и, повинуясь неведомой силе, скользит к тому месту, где стоит Кристин - у зияющего провала гардероба. Она поднимает платье из рук служанки, как поднимают оброненную драгоценность, и разворачивается к зеркалу. Она умерла в нем.- шепчет рыжеволосая девушка. Холодная дрожь пробегает по телу, и она понимает: «Это не примерка, это - посвящение.» В зеркале на секунду мелькнуло другое отражение - женщина с бледным, как фарфор, лицом и глазами, полными тьмы. Оно тебя выбрало. - Кристин коснулась ее плеча, и отражение исчезло. Эрика глубоко вдохнула. Значит, судьба. Стол блистал серебром и хрусталем, но воздух был тяжел, как перед грозой. Реми сидел во главе стола, Эрика справа, а Ален напротив неё, его темные глаза неотрывно следили за каждым ее движением. Мадемуазель ДАрманц, вы выглядите... живее, чем с утра. Она искривила губы в подобии улыбки. Какая любезность. Хрустальные бокалы искрились вином цвета заката, словно ловили последние лучи уходящего дня. На столе, рассыпались драгоценные камни, покоились искусно приготовленные блюда. В окнах - Река Сены,виднелась вдалеке, несла свои воды в вечность, отражая огни вечернего Парижа, словно россыпь звезд, упавших на землю. Ее мысли текли мутным потоком, как река после ливня. Она видела, как ее отец и Ален обмениваются словами, но их голоса тонули в гуле ее собственных переживаний. Она лишь улавливала жесты, мимику. Отец, как всегда, благосклонен, его слова, казалось, окутывали Алена теплом и похвалой. «Он видит в нем надежду, силу, - промелькнуло в ее голове, - то, чего не видит во мне.» Она чувствовала себя птицей, запертой в золотой клетке, где каждая драгоценность лишь подчеркивала ее заточение. Отец откашлялся, положил нож и вилку. Я собрал вас здесь не только для ужина. Эрика замерла. Месье Биамонт сделал мне предложение. Тишина. Какое именно? — ее голос звучал чужим, ровным, как поверхность озера перед тем, как в него бросят камень. Реми посмотрел на нее — и в его взгляде было что-то, чего она не видела годами. Сожаление? Он просит твоей руки. «-Ты не понимаешь, Эрика. Иногда необходимо подчиниться обстоятельствам ради большего блага. Пожалуйста, надень что-то красивое, чтобы произвести на него впечатление.»- слова отца звучали в ее голове. Эрика медленно поставила бокал, боясь, что раздавит стекло в пальцах. Я вижу. Ален наклонил голову, изучая ее. Вы ничего не скажете? Что мне сказать? — она подняла глаза, и в них горел лед. - Поздравляю с удачной сделкой? Отец резко встал, но не закричал, как обычно. Эрика.. Нет, отец. - Она поднялась, платье шуршало, как змеиная кожа. - Вы уже все решили. Зачем притворяться? Реми сжал кулаки, но голос его дрогнул: Я хочу, чтобы ты была счастлива. Она рассмеялась - звук был острым, как разбитое стекло. Тогда подарите мне яд. Это будет милосерднее. Ален вдруг улыбнулся. Как драматично. Эрика повернулась к нему, взгляд ее был пугающим, но лицо белое, как мел. Вы получите свое. Но знайте - я не буду покорной женой. Он поднял бокал, глаза сверкали. На это и не надеюсь. Эрика ушла первой, оставив их за столом - отца, который вдруг выглядел старым, и Алена, который смотрел ей вслед с тем же выражением, с каким смотрят охотник на дикого зверя перед тем, как выпустить его. В коридоре ее догнала Кристин — глаза служанки были красными и уставшими. Мадам, как пошел ужин? Эрика прошла мимо, не останавливаясь. Служанка пошла следом. Приготовь мне ванну.Ho…Очень горячую ванну!