Часть 8. Ложь с намерением

Ветер усиливал прохладу — дразнил кожу, забирался под воротник. Юна выдохнула медленно. — Я очень тороплюсь и уже опаздываю, я обязательно позвоню, — сказала Ёын, держа в руке визитку. — Спасибо. Она чуть поклонилась, обошла Юну и зашла внутрь. Юна обернулась ей вслед — не потому что хотела, просто что-то внутри подтолкнуло и только тогда заметила, что та была босиком. Совсем. Мелкие шаги по кафелю — лёгкие, но пронзительные. Она засверкала пятками, оставив за собой ощущение какой-то незащищённости, обнажённости, не телесной — другой. Юна почувствовала, как внутри медленно поднимается тепло — не жалость, нет. Просто невыносимое желание накрыть кого-то пледом, даже если тот об этом не просил. Она вернулась с пробежки в своё обычное время. На щеках — розовый румянец, на губах — ровное дыхание. Войдя в дом, её взор бросился на вазу, стоявшую у окна. Уже наполненная водой. Очередной анонимный букет. Розы. Пять штук. Цвет — глубокий, винный. Кантэ стоял у стены, руки скрещены. Пальцы напряжённо сжаты, ноготь большого пальца чуть врезался в кожу. Он смотрел не на неё, не на розы, а будто в пустоту между. — Поставил в вазу. Камер нет. Лепестки чистые, — сказал он, в мыслях обдумывая оставшиеся варианты того, как он будет искать этого человека. О том, что он уже попробовал и о том, сколько вариантов поиска ещё осталось. Юна кивнула, подошла ближе и успокаивающе обняла. Он не смотрел на неё — и именно этим выдавал ревность. К счастью, сегодня он обошёлся без язвительности. Пока. — Спроси у него, почему букет такой маленький, — почти буднично. Но тон выдал больше: завуалированное разочарование, поданное с тенью заботы. — Пять роз — не слишком щедро для того, кто тайком влюблён. Даже для твоих голых моделей маловато. — Обязательно спрошу. — Она чмокнула его в нос и отправилась в душ. Пар оседал на зеркале, но в центре ещё держалось пятно ясности. Юна остановилась, промокая волосы полотенцем. Она смотрела на отражение спокойно — как художник на эскиз. Лицо было тем же. Но не ощущалось собой. Кожа — светлая, но с мягким золотистым тоном, напитанная дневным светом. Мягкий загар оставался с ней с тех времён, когда она рисовала на улице — в парках, на крышах, возле воды. Там солнце тоже ложилось на плечи, но рядом был ветер, шум чужих разговоров, стрёкот насекомых. Всё было живее. Мокрые волосы спадали волнами. Вода текла по шее, по спине. Раньше она расслаблялась — сейчас почувствовала, как напряглись плечи. Чуть заметно. От того взгляда Кантэ. Или больше от его голоса. Или просто то, как он смотрел в пустоту. Юна провела рукой по ключицам — мягко, почти с извинением. Вода была тёплой, почти ласковой. Но не спасала. Ей вдруг стало неуютно в собственном доме. Не опасно. Просто… тесно. Она выдохнула, прикрыла глаза, положила ладонь себе на грудь — чтобы напомнить: она здесь. Она — настоящая. А дальше — пойдёт искать свою музу. На кухне пахло пирогом. Она разогрела молоко, нарезала ломтик, подала — как всегда. Кантэ сел. Привычно. Уверенно. Но не ел сразу. — Какие на сегодня планы? — спросил, будто мимоходом. Юна подняла глаза. Её взгляд стал медленнее, дыхание — тише. — Я всё ещё в поисках, хотела сходить… Он мягко перебил. — Туда? Она кивнула, а он вздохнул. Сложил руки в замок. — Я волнуюсь за тебя. Правда. Это не нападка. Просто подумай, может, есть и другие способы? «Ты ведь никогда не рисовал, откуда тебе знать?» — подумала она, но промолчала. — Я знаю. — Она опустила взгляд. — Но мне нужны тела, пульс, страх, усталость. Те, кто смотрит в лоб и не ждёт, что их будут рисовать красивыми, идеализированными и мягкими. Он не сказал ни слова. Только крепче обхватил чашку. Юна откусила кусочек пирога. Корица растворилась на языке. Цветы пахли слабо, но были чем-то более живым, чем весь этот разговор. Юна провожает его на работу. Привычно. Без лишних слов. Кантэ поцеловал её в висок и задержал пальцы на спине чуть дольше, чем обычно — уже скучает по ней. Очень. Когда дверь за ним закрылась, в доме стало слишком тихо. Юна помедлила, потом убрала крошки со стола, вымыла чашку, поправила розы. И наконец поддалась ближе чтобы почувствовать их запах. Она задержалась всего на минуту и прикрыла глаза, расслабляясь. Вечером она надела светлую рубашку, заправленную небрежно, как будто случайно. Волосы уложила так, чтобы прикрывали скулы. Взгляд — чуть расфокусированный. Она знала: в такие вечера у неё должно быть лицо без намерения. Стриптиз-бар находился в переулке — вывеска едва светилась, фонари били косо, лужи отражали всё наоборот. Внутри пахло телами, вином и каким-то резким восточным одеколоном. Где-то рядом затрещал зажигалкой огонь. Юна обернулась — и встретилась взглядом с ним. Ёнджун. Он стоял метрах в пяти, у стены, в похожей рубашке. Вид был слегка помятый — как будто день был длиннее, чем ожидал. В руке — пачка сигарет, в глазах — пауза. Он сделал вид, будто не сразу узнал её. — Не думал, что встречу вас здесь, — сказал он первым. Голос ровный, чуть ниже обычного. Она повернула голову, не торопясь отвечать. — Почему вы здесь? Неужели… работаете где-то неподалёку? Он усмехнулся краем рта. — Работаю. Я тестирую композицию на коже танцовщиц. Хотел понять, как она раскрывается при жаре и ритме. В лаборатории — всё не то. Юна чуть кивнула. Без оценки. Без удивления. Он, кажется, ожидал реакции, но её не было. Она смотрела на него. В янтарных глазах — свет от неоновой надписи, и его лицо казалось чуть родным. Будто встретила друга. — А я ищу музу, — сказала она. Просто. Почти шёпотом. Он приподнял бровь. — Надеетесь найти её в баре? — А вы — надеетесь на чистоту лепестков в таких местах? Ёнджун улыбнулся — на этот раз по-настоящему. И в этой улыбке было что-то опасное. Почти мягкое. Они зашли внутрь вместе — но будто по отдельности. Не рядом, а на безопасном расстоянии, которое Ёнджун всё время пытался сократить. Бар был тесным. Влажный свет стёк по зеркальным колоннам, на танцполе пульсировали бедра, в воздухе — гремела смесь из восточных духов, пота и пудры. Из двух десятков посетителей — всего четыре женщины, включая Юну. Остальные — глаза, руки, сигаретный дым и глухой гул возбуждённого ожидания. Ёнджун шёл чуть позади, но каждый раз, когда дорогу перекрывала толпа, менялся с ней местами. Придерживал за плечи, направлял в сторону — мягко, точно, как будто знал маршрут, где её никто не заденет и, желательно, не заметит. Он хотел укрыть её собой. Телом. Присутствием. Плечами. Профилем. Когда они нашли свободный столик, он подвинул ей стул. Сам сел рядом, раскрыв блокнот. Взял ручку. Сделал вид, что погружается в работу. Он не смотрел ни на неё, ни вверх. Чтобы она не подумала, что он здесь как все. Чтобы казался холоднее, чем был. Юна сказала что-то — он сделал вид, что не расслышал. Потом наклонился ближе, черезчур близко, его лицо почти коснулось её виска. — Прости, тут плохо слышно. Что ты сказала? Он всё прекрасно слышал. Но хотел подойти ближе, позволить себе это «случайное». Это не он такой — это шум, это обстоятельства, это просто сложный вечер. Она повторила фразу, не отстраняясь. И он кивнул. Записал что-то в блокнот, даже не глядя. Он старался не смотреть вверх. Не на неё. Не на танцовщиц. Чтобы не казаться, как все. Чтобы она не решила, что он из тех, кто пришёл за плотью. Он не за этим. Он за работой. Просто духи, кожа, жара и ритм — это важные параметры. Он тестирует, фиксирует, анализирует. А вовсе не сидит в напряжении рядом с женщиной, которую очень хочет. На сцене танцевала девушка с длинными белыми волосами. Другая — с шрамом у бедра. Третья — смуглая, с татуировками на плече. Все были красивы. Все были уже кем-то нарисованы. Может, не ею. Но ощущение — будто её рука уже знает каждую из них. Ничего не щёлкнуло. Она откинулась чуть назад, прикрыла глаза. Вспомнила утро. Ёын. Босые ноги. Спешка. Распахнутые глаза. Рука, крепко сжимающая телефон у груди. Пятки, сверкающие на кафеле. И эта странная, почти нежная неловкость, которую она оставила после себя. — Я хочу её нарисовать, — сказала она спокойно. Он обернулся. Медленно. — Кого? — голос ровный, но рука сжала ручку чуть крепче. — Девушку, которая сегодняшним утром вышла из твоего дома босиком. Спешила. Кажется… Чой Ёын. Это имя пронеслось сквозь него, но ничего ему говорило. Оно звучало для него обычно. Он откинулся назад. И понял: сейчас или никогда. — Тогда… есть нюанс, — сказал он негромко. Голос был почти шёпотом, но с нажимом. — Если вы хотите её нарисовать, я должен быть рядом. Всё время. Юна приподняла бровь. — Почему? Ёнджун выдержал паузу. Придумал всё за секунду. И соврал так, что сам даже себе поверил: — Она… нестабильна. Влюбляется быстро. И в женщин тоже. Очень импульсивная. И — привязывается. Я… не могу отпустить её одну. Он врал. Чётко. Уверенно. Но в этой лжи не было грязи. Была только потребность быть ближе к Юне. Ещё немного. Хоть как-то. Юна не удивилась. Только чуть откинулась на спинку стула, глядя в зал. На танцовщиц. И вдруг поняла: ни одна из них не интересна ей так, как эта босоногая девочка с шелковыми волосами. — Хорошо, — сказала она. Ёнджун кивнул. Словно облегчённо. Но внутри уже всё крутилось. Позвонить Ёын. Уговорить. Сказать, что это важно. Что заплатит. Что объяснит. Что — просто нужно подыграть. Он вытер ладонь о колено. Потом снова взялся за ручку. На сцене зазвучала медленная музыка. Юна встала, подошла ближе, вручила чаевые девушке с остриженными волосами. Засунула деньги под бельё, не глядя в глаза. Когда вернулась — он по-прежнему сидел. Чуть ближе, чем нужно. И выглядел так, будто никуда уходить уже не хочет. Она села рядом и почувствовала — он улыбается, не глядя. Словно всё идёт по его плану. А у неё — плана не было.