Эпилог. Откуда не ждали

Апрель 2025 года – Папа, у меня к тебе очень серьёзный разговор, – заявил Денис с порога. Вид у него был хмурый и деловитый. Саша, вышедший в коридор в фартуке (в очередной раз готовил пышки, потому что был уверен, что сын вернётся замёрзший и уставший, ибо погода в северной столице решила напоследок поиздеваться над петербуржцами перед майскими праздниками), озадаченно приподнял брови. – Что ж... хорошо? – он улыбнулся, надеясь, что Мурино хотя бы перестанет дуться не пойми на что. – Раздевайся, приходи на кухню. Чай будешь? – С пышками? – подозрительно сощурился Денис, разматывая шарф. – С пышками, конечно, – кивнул Саша. – Тогда буду! Старший Романов хмыкнул и ушёл ставить чайник. В конце концов, что такого серьёзного могло быть к нему у Дениса посреди апреля? Вряд ли уж совсем катастрофа.

***

– Рассказывай, что за разговор у тебя ко мне, – Саша сел за стол напротив Дениса и приготовился слушать. Денис, взявший было уже третью пышку, почему-то стушевался, положил её на место и отвёл глаза. Саша удивлённо нахмурился: – Денис?.. – Пап, вот скажи, – Мурино снова весь нахохлился, скрестив руки на груди, – ... зачем праздновать День Победы? В конце концов, это вовсе и не праздник! Он искоса глянул на Петербург и вдруг, чуть не посерев, вскочил со стула: – ПАП, НЕТ, Я НЕ В ТОМ СМЫСЛЕ, ЧТО ТЫ ПОДУМАЛ! Он не зря перепугался, сообразив, как для Саши это должно было прозвучать. Александр сидел бледный, потерянный, глядящий в одну точку. В глазах бегущей строкой читалось: "Как я это допустил? Я худший отец". – Пап, нет, я другое имел в виду! – у Дениса даже испарина на лбу выступила. Додумался же – брякнуть ТАКОЕ Ленинграду... – ... я имел в виду, что это день памяти и скорби! Когда нужно почтить память жертв войны, а не устраивать танцы с бубнами и выпивкой на площадях! Это же отвратительно! – Денис, ты меня так не пугай, – Саша, выдохнув, слабо улыбнулся, положив ладонь на сердце. – Я уже начал думать, когда ты успел – ведь тоже войну рядом пережил, хоть и маленький был... – Прости-прости-прости! – Денис, чуть не плача, молитвенно сложил ладони. – Я дурак, неправильно сказал! Я только сказал и сразу понял, как это плохо звучало!.. – Успокойся, сядь уже, – Саша мягко кивнул ему. – Я понял, всё хорошо. Давай обсудим – об этом я поговорить могу. Мурино, у которого ещё горели от стыда уши, неловко присел обратно на краешек стула. – Так, значит, – помолчав, начал Петербург, – ты считаешь, что радостно праздновать День Победы – плохо? – Д-да, – несколько менее уверенно, но всё ещё твёрдо подтвердил Денис. – Понимаешь, пап... ведь война – это было очень страшно. Страна через такую жуть прошла, что до сих пор аукается, – он опустил глаза. На щеках проступили красные пятна. – Ведь война – это большое горе. И даже победа – вот вернулись люди... но они же искалечены. Они просыпались по ночам, плакали, кричали... а кто не вернулся? Разве для их семей это вообще праздник? Зачем мы празднуем?.. – Друг мой, зачем же ты их хоронишь заживо? – мягко перебил его Саша. Денис вскинул глаза. Саша грустно, даже растроганно смотрел на него сверху вниз. – Именно хоронишь, – повторил он. – Ты думаешь, они – и мы сами – воевали для того, чтобы сейчас грустили?.. Конечно, война – это страшно. Конечно, шрамы никогда не исчезнут. Но именно потому, что мы прошли через эту тьму ради этого света – разве имеем мы право превращать день великой радости и торжества народа в день мрака? Да, радость эта горькая, я знаю это не понаслышке, ты понимаешь, – он немного помолчал. – Да, она со слезами на глазах. Но запереться дома и в печальной тишине перелистывать альбомы – ты прости, я не смогу. Вернее, смогу, но не весь день, – пауза, твёрдо, – Денис, мы ведь выжили и выстояли совсем не только для того, чтобы плакать. Мурино выглядел слегка растерянным. – Да, но... – он облизал пересохшие от волнения губы. – ... пап, это так мерзко – когда кто-то хихикает и переговаривается во время минуты молчания! А метроном, который идиоты из администрации включают во время переходов улицы?! Бесит, всегда дикое желание расх... запустить в светофоры чем потяжелее! – у Дениса от злости задрожал голос. – А вся эта дешёвая бравада?! Пап, во что праздник превращается?! Пьяные мужики шатаются по улицам и орут: "Можем повторить!" Что они могут повторить?! Что они об этом знают?! – Тише-тише, дорогой, успокойся, – Саша перегнулся через стол и ласково потрепал Дениса по макушке. Тот притих, исподлобья глядя на него. – Конечно, мне это всё тоже очень не нравится. Люди не от большого ума это делают. Но... я думаю, именно поэтому – праздновать надо. Говорить, показывать, рассказывать, чтобы подрастающие были лучше, чтобы понимали, чтобы ценили... – Саша опустился обратно на стул и хмуро отвёл глаза. – Я боюсь, что однажды мои петербуржцы станут безразличны. Денис понял, что именно этого и испугался Саша в начале разговора. Конечно, страшно – если собственному сыну плевать на твоё прошлое... – Пап, они не будут, я верю! – Денис стукнул кулаком по столу. – Но вот именно так... это же фу!.. – Это ты у меня понимающий, – Саша снова пристально взглянул ему в лицо. – Не только я – мои друзья-школьники, многие!.. – ощерился Денис. – Хорошо, твои друзья-школьники, – покладисто согласился Саша. – А следующее поколение будет знать? А им не будет всё равно? А им расскажут их родители – если их родители те, кто кричит: "Можем повторить"? Или те, кто пытается уберечь детей от страшных мыслей о войне ради их счастья? Или те, кто молчит, надеясь, что дети и так знают и понимают? Денис, они будут знать – или они будут равнодушны и пройдут мимо? Им уже не говорят быть достойными того поколения, военного, потому что его почти не осталось... так что же у нас будет, если мы не будем праздновать и говорить об этом? Денис подавленно молчал. – Дорогой мой, я очень ценю, что ты так трепетно и бережно относишься к памяти, – Саша вздохнул. – Я понимаю, что ты боишься, что мы потеряем, опошлим, да что угодно, будем недостойны... но ты уходишь в другую крайность. Праздновать и радоваться не значит опошлить и потерять. Ведь ты помнишь, как мы встретили то девятое мая. Ты помнишь, как мы с тобой вместе стояли на моей Дворцовой набережной, смеялись и плакали, и наши люди вокруг тоже смеялись и плакали, некоторые танцевали, некоторые пели... ведь помнишь? – Помню, – тихо пробормотал Денис. – А помнишь, какие светлые фильмы снимали во время и после войны? – вдохновенно продолжал Саша. – Помнишь – "Жила-была девочка"? У меня! В блокаду! А Седьмая симфония? А культурные вечера? А дети, купавшиеся летом в Лебяжьей канавке, между бомбёжками? Да разве выжил бы я, да разве выстояли бы мы, если бы осталось одно скорбное молчание? Зачем тогда вообще было бы жить? После этого проникновенного монолога повисла тишина. За окном шумели автомобили, спешили пешеходы. Таял выпавший за ночь снег. Поглядывало весеннее дразнящее солнце. – Сейчас ведь тоже сражаются, – шёпотом вдруг произнёс Денис, не глядя на отца. – Как бы там Михаил Юрьевич ни требовал это называть... и как будто это так плохо – радоваться, когда где-то гибнут люди. Помнишь, на последнем вашем онлайн-созвоне Алексей Петрович был с рукой на перевязи. И там... Дарен Петрович мимо прошёл с забинтованным глазом. И они такие спокойные были... разве когда мы празднуем сейчас – мы не лжём?.. мы не подменяем одно другим?.. вся эта отвратительная пропаганда... – Мурино неприязненно покосился на телевизор на стене. – Противно. Лицемерие какое-то. Петербург изумлённо разглядывал сына, словно впервые его видел. Они никогда об этом не говорили. И он почему-то даже не подозревал, что Денис настолько чутко и настолько болезненно откликается. – Вот чего ты ещё боишься, – Саша поджал губы. – Я... понимаю, о чём ты. Да, страшно – что люди сейчас гибнут... но послушай – разве не ценим мы от этого мир ещё острее? Разве не чувствуем связь с тем временем? Денис недоверчиво покосился на него. – Ведь, если так подумать, – Саша снял очки и провёл ладонью по глазам, – наша страна пережила много катаклизмов. Это больной вопрос – а имеем ли мы право праздновать сейчас, достойны ли мы... но тогда мы могли перестать праздновать уже в девяностые – когда рухнул Союз. Денис даже дёрнулся. Видно было, что эта мысль не приходила ему в голову. – День Победы, его празднование – нить, которая связывает нас, – Саша облокотился на стол и ободряюще улыбнулся. – Между собой, с тем временем, наше прошлое и наше будущее, как бы пафосно ни звучало.  А потому, – он аккуратно подвинул сыну тарелку с пышками, – я думаю, что праздновать обязательно нужно. Мурино глубоко вздохнул и взял-таки отложенную сначала сдобу. – Может быть, ты прав, – нехотя признал он. – Но всё же... – Пойдёшь со мной на парад на Дворцовой, Денис? – перебил его Саша. Тот ошарашенно вытаращился на него, забыв откусить поднесённую ко рту пышку. Петербург смотрел серьёзно, даже пытливо. Последние лет десять Мурино не приходил на официальную часть праздника, да и на салют смотрел из окон своей многоэтажки, почти ничего не видя... – А стоит? – спросил он вместо "А можно?", как собирался сначала. Саша кивнул. – Я бы хотел, чтобы ты этот день провёл вместе со мной, – негромко пояснил он. – После парада будет концерт. Потом мы хотели собраться с остальной Ленобластью и отметить в семейном кругу. И ночью салют... – Я буду, пап! Обязательно буду! – выпалил совсем разрумянившийся Денис, у которого заблестели глаза. – Спасибо, что позвал! – Я тебя всегда звал, только ты не приходил, – чуть колко усмехнулся тот, с удовольствием наблюдая, как Денис снова накинулся на пышки и остывший чай. – Не-а! – Денис фыркнул, прожевав очередной кусок. – Ты мне просто отправлял приглашение от администрации, но лично никогда не звал! Пауза. – Ты прав. Это было некрасиво. Прости, – Саша хмуро отвернулся. Мурино чуть очередную пышку не выронил: – Пап, да ты что?.. я же не обижался!.. Обижался, конечно. Думал, что Петербург специально игнорирует его. Чувствовал себя брошенным и ненужным семье, особенно в этот праздник. Но сейчас – сейчас он отца буквально обожал. Почему они раньше никогда искренне и подолгу не разговаривали?.. какая глупость – этот подростковый максимализм, на который Мурино сам ужасно злился!

***

9 мая 2025 года Ветер трепал флаги. Быстро проплывавшие по лазурному небу белые пушистые облака то скрывали тёплое весеннее солнце, то прятали его. На праздничную Дворцовую, пестрящую золотыми аксельбантами, яркими мундирами и белоснежными парадными перчатками, то ложилась тень, то падали весёлые яркие лучи. "Эх, Ладога! Родная Ладога! Метели, шторм и грозная волна!" – нёсся радостный марш хора и оркестра по замершей площади. К стоявшему в первом ряду трибуны Саше тихонько подошёл Денис, чуть помедлил, смутившись, и, взявшись за рукав того самого тёмно-серого кителя, прижался щекой к плечу отца. Саша изумлённо покосился на него. Денис, тщательно причёсанный, в белой рубашке и пиджаке с георгиевской ленточкой на груди, упрямо смотрел вперёд, плотно сжав губы. Между бровей у него залегла серьёзная морщинка. Глаза подозрительно влажно блестели. "Недаром Ладога родная Дорогой жизни названа!" Последний припев Романовы негромко допели вместе. Саша слышал, как у Дениса немного дрожал голос, поэтому, не глядя на него, мягко высвободил руку и приобнял сына за плечи. Тот шмыгнул носом. Саша счастливо улыбался, уверенно глядя перед собой. Очки он оставил дома – сегодня они были не нужны. Как были не нужны тогда, в 1945.