5. По ту сторону. Сирень

Уже ночью, когда Миша молча выводил пальцами узоры на Сашиной пояснице, тот поднял голову и тихо поинтересовался: – О чём ты думаешь? – Да... – Миша отрешённо смотрел в потолок. – Вспомнил ещё кое-что, о чём никому не рассказывал. – Что именно? – Саша приподнял брови. Миша помолчал. Затем вздохнул: – Я сказал Константину, что мы с тобой после 44 увиделись только на Параде Победы. Но ведь это неправда. Была ещё одна встреча – в мае 45. – Конечно, – прошептал Саша, погладив его по щеке. – Одиннадцатое мая. Кремль. Твой кабинет...

***

Миша один, в тишине, медленно шёл знакомыми коридорами Кремля. В голове было пусто-пусто. Казалось, последние, счастливые и горькие суматошные дни совершенно лишили его эмоций – их было слишком много, чтобы теперь чувствовать хоть что-то. Сердце билось глухо и ровно. Билась, по старой памяти, и жилка у виска. Не было сил думать. Не поддавалось осмыслению всё происходящее и произошедшее – слишком оно было огромное, непостижимое. У самого кабинета он всё же остановился. Дверь была приоткрыта. Через неё просачивалась узкая полоска тёплого света лампы. Московский было нахмурился. Он никого не ждал. Да и на дворе была глубокая ночь – не самое лучшее время для приёма посетителей. И какие посетители? Кто мог бы приехать к Москве сейчас, когда он только вернулся из-за границы после подписания всех бумаг?.. Догадка ярким светом озарила мысли Миши, и он поспешно толкнул дверь внутрь. Стоявший у окна человек в тёмной форме военного моряка, сидевшей на нём довольно свободно, обернулся. – Здравствуй, Миша, – Саша (конечно, это был он) улыбнулся и протянул Мише большой букет сирени. – С возвращением тебя. Он выглядел непривычно, но на удивление хорошо. Длинные волосы были завязаны сзади. Очки Саша не надел – он чуть-чуть, самую малость близоруко щурился, но оттого взгляд серых глаз казался мягче и пронзительнее. В его улыбке таилось многое – Миша бы даже не смог перечислить. Но всё понял. Всё прочитал. Не могло и быть иначе – они были равны сейчас. Запершило в горле. Глаза стало щипать. Миша молча кинулся к Саше и заключил его – прямо с сиренью – в крепкие объятия. Какой он всё ещё худой, под этой строгой формой... каждая косточка чувствуется. Ленинград не сказал ни слова – даже когда его плечо стало мокрым от слёз Москвы. Он и сам плакал.

***

– Я к тебе только на ночь, – доверительно тихо рассказывал Саша, гладя лежащего на его коленях Мишу по взъерошенным светлым волосам забинтованными ладонями. – Утренним поездом вернусь к своим. Всё ещё так много дел. Ты знаешь, мы недавно выкопали последние статуи в Летнем саду. Было так смешно, когда отмывали их горячей водой с мылом и щёткой... думаю, им ещё нужна будет реставрация, но сейчас они стоят такие белые-белые... – он вдруг осёкся и опустил голову. – Прости. Я так давно ни с кем просто так не говорил. – Ничего, – пробормотал Миша, осторожно гладя кончиками пальцев наградные звёзды на Сашином кителе. С ума сойти – а ведь правда, он не просто выживал в блокаду, его ленинградцы воевали... – ... ты говори. Я так соскучился по простым разговорам, – пауза. – Особенно по твоим. Саша дёрнул уголком губ: – У нас будет время. Теперь будет. Наговоримся. А сейчас поспи. Тебе нужно отдохнуть. Миша сел на диване рядом с ним и заглянул в Сашины глаза. – Ты уедешь утром, – еле слышно возразил он. – Я хочу побыть с тобой. – Я с тобой, – Ленинград покачал головой. – Всегда был и буду. Москва притянул его к себе за плечи и, опустив веки, зарылся носом в волосы. – Я не знал, что ты такой сильный, – задумчиво усмехнулся он, как будто сам себе. Молчание. – Я тоже многого о себе не знал, – тихо согласился Саша. – Тебе не нужно быть сильным рядом со мной, – Миша до головокружения глубоко вдыхал его запах. В Ленинграде тоже цвела сирень. – Как и тебе со мной, – Саша положил ладони на Мишины плечи. – ... отпусти это напряжение, Миша. Только в этот момент Московский осознал, в каком чудовищном напряжении находилась каждая клеточка его тела – словно натянутые стальные канаты. Уронив отяжелевшие руки, он хотел было что-то сказать, но вдруг запнулся – взгляд зацепился за странное. – ... у тебя седина?.. – О, – Невский чуть отстранился и смущённо усмехнулся, – ты всё же заметил... я стараюсь прятать эту прядь, но да – она седая. Появилась после первой зимы. Миша молча распустил Сашины волосы и аккуратно выудил из длинных тёмных прядей одну – серебристую. Он долго неподвижно разглядывал её. Как же он не заметил в тот свой приезд – в 44? Может, тогда радость и боль были слишком щемящими и порывистыми, чтобы заметить такие мелочи? – Зачем прячешь? – глухо спросил Миша. Саша, замерший от того, что Миша перебирал его волосы, удивлённо скосил глаза. – Это не медаль, чтобы ею гордиться и носить напоказ. Миша вдруг отпустил прядь, взял Сашино лицо в свои ладони и наклонился к нему. – Седой и мудрый... и молодой, – прошептал он. Ленинград часто-часто заморгал – и всё же снова улыбнулся сквозь дымку опять подступивших слёз.