Часть 1. Том 1. Кто ты?

Реально рыжий. Смешно, насколько правдиво он описывал себя — но в тот момент всё казалось каким-то сюрреалистичным. Почти три года они общались в сети, делились мечтами, болью, фотографиями, но теперь он стоял перед ней, живой, настоящий… и что-то было не так. Люмин почесала затылок, словно интуиция пыталась пробиться сквозь обыденность момента, но она улыбнулась, приняв из его рук букет камелий — цветы, слишком нежные, почти мертвецки-бледные, будто только что срезанные… с кладбища. — Как доехал? — спросила она, глядя на Тарталью, стараясь не замечать, как его взгляд будто прожигает её насквозь. Он улыбался. Слишком широко. В его глазах плескалась радость, но в этой радости было что-то неестественное, холодное. — Та не переживай, Люмиш... — его голос был мягок, но будто затхлый, как закрытая подвалом комната. — Архонты хранили мой путь. Всё прошло… идеально. Он лгал. За этой улыбкой скрывалась навязчивая идея. Он следил за ней. Годы. В темноте. Из-за угла. Он знал, где она живёт, что ест, с кем говорит. Он знал, когда она плачет. И когда смеётся. Он не просто был другом по переписке — он был тенью, и теперь тень ступила за порог её дома. — Поехали ко мне? — её голос прозвучал невинно, даже приветливо. Она не знала. Ещё не знала. А он знал. Он будет спать у неё на диване. Целую неделю. Он будет наблюдать. — Конечно, принцесса, — сказал он с тем же спокойным выражением, скрывая за улыбкой тяжесть одержимости. Домик был милым. Сад ухожен. Всё выглядело как картинка из старой сказки. Но даже сказки порой заканчиваются криками. Он вошёл, поставил чемодан. И когда Люмин скрылась в кухне, в его взгляде исчезло всё человеческое. Он достал крошечную камеру. Потом ещё одну. Одна — в ванной, за гелем. Вторая — на кухне, где она каждый день оставалась одна, где теряет бдительность. — Мы всё делаем правильно… — прошептал он своему отражению в зеркале, и оно улыбнулось в ответ. Слишком долго он этого ждал. Когда он ставил камеру на кухонный шкафчик, голос Люмин резанул по спине. — Тарталья, ты что там делаешь? Он выпрямился, быстро обернувшись. Руки её были скрещены, и он почти почувствовал её недоверие. Почти. Но ещё не сейчас. — Там был паук, — соврал он, хлопнув в ладоши. Это был его тик. Он всегда хлопал, когда лгал. Но она пока не знала. Пока. Она повернулась к столу, занятая тарелками. Он смотрел на её фигуру, но в его взгляде не было вожделения. Там было ожидание. Жуткое, терпеливое… хищное. Он был рядом. Они ужинали в гостиной. Свет был приглушённым — лампа под потолком слегка мигала, будто не выдерживала присутствия того, кто сидел напротив Люмин. Тарталья ел медленно, методично, почти церемониально, словно каждое движение было заранее отрепетировано. А ещё — он всё время смотрел. Прямо на неё. Без стыда. Без отрыва. — Ты как-то изменился, — сказала она с лёгкой улыбкой, но в голосе скользнуло сомнение. — В переписке ты казался... ну, другим. Мягче? — Разве? — он наклонил голову на бок, и уголки его губ дрогнули. — Думаю, иногда людям стоит увидеть настоящего меня. Особенно тем, кто мне дорог. Её пальцы сжали вилку чуть крепче. Где-то на уровне интуиции — всё внутри напряглось. Будто тонкая плёнка на поверхности воды начала рваться под весом невидимой угрозы. Ночь пришла быстро. Люмин постелила для него диван, дала запасное одеяло и подушку. — Если что, я в комнате, — сказала она, и её голос был почти как обычно. Но в глазах — напряжение. — Спокойной ночи, принцесса, — ответил он, и глаза его не моргали, пока она не закрыла за собой дверь. Он не лёг спать. Присел на диван. Достал маленький планшет и надел наушник. На экране — камеры. Одна показывала её пустую ванную. Вторая — кухню. Третья… он собирался установить её ночью. У неё в комнате. Он встал. Медленно, бесшумно. Каждый его шаг был будто хищный — мягкий, продуманный. Он открыл чемодан — но не тот, что был на виду. Под двойным дном лежал футляр с инструментами: тонкие провода, ещё одна камера, маленький ключ для дверного замка и бутылочка с мутной жидкостью — снотворное. Капли, которые не имеют вкуса, но вызывают глубокий сон. Он вышел из комнаты. Подошёл к двери Люмин и замер. За дверью был лёгкий шум — она листала книгу. Или просто не спала. Вместо этого он прошёл в кухню, налил себе воды. А затем, словно случайно, оставил кружку у раковины. Рядом — флакончик. На утро. Для чая. Он вернулся на диван и лёг, наконец, не раздеваясь. Просто лежал, вглядываясь в потолок. А в соседней комнате Люмин тоже не спала. Она лежала, прислушиваясь к тишине. Сердце стучало громче обычного. Её телефон мигнул — уведомление. И, когда она разблокировала экран, то невольно похолодела. Новое письмо. “Ты должна быть осторожна. Он не тот, за кого себя выдаёт.” Отправитель: скрыт. Она резко села. Перечитала ещё раз. А в другой комнате, на диване. Он знал от кого и кто ей это отправил. Был его хитромудрый план, заставить её бояться всего. Дверь скрипнула почти незаметно, когда Тарталья шагнул в комнату. Он двигался не как гость. Не как друг. А как охотник, наконец загнавший добычу в угол. Люмин спала. Или делала вид. Он не знал наверняка — но это его не останавливало. Наоборот, возбуждало. Её лицо казалось хрупким во сне, таким доверчивым, и от этого у него внутри что-то болезненно сжалось. Это не любовь. Это потребность. Это навязчивость, раздутая годами до пульсирующего безумия. Он вытащил плюшевого мишку. Внутри — камера. Работала идеально: ночной режим, микрофон, автономная запись. Вшито профессионально. Тарталья заранее распорол шов, аккуратно спрятал устройство и зашил обратно. Теперь игрушка выглядела совершенно невинно. Как и он сам. Как всегда. Он поставил мишку рядом с другими, в изголовье кровати. Потом замер. Вдохнул глубже. И сделал шаг ближе к ней. Очень тихо. Опустился на колени возле кровати. Смотрел, как двигаются её ресницы, как подрагивают пальцы во сне. Взгляд у него был почти нежный. Почти. Но в нём горела мания, такая яркая, что если бы Люмин сейчас открыла глаза — она бы закричала. Он наклонился ближе. Его дыхание щекотало ей ухо. — Ты не понимаешь... — прошептал он, не отводя взгляда. — Ты принадлежишь мне. Я спас тебя тогда, я был рядом, когда все ушли... Ты даже не знаешь, на что я пошёл, чтобы добраться сюда. Он медленно провёл пальцами по краю подушки, едва касаясь её волос. — Скоро ты поймёшь. Скоро ты будешь благодарить меня. Не сейчас... но когда всё закончится, ты скажешь, что я был прав. Он прижался губами к её волосам. Тихо. Почти благоговейно. — Я сделаю так, чтобы ты никогда больше не была одна. Никогда. Он поднялся и исчез из комнаты так же бесшумно, как вошёл. А Люмин, всё ещё лежа с закрытыми глазами, впервые в жизни испугалась настолько, что не могла пошевелиться. Потому что теперь она была уверена — если он поймёт, что она всё знала с самого начала... Он её не отпустит. Никогда. На следующее утро Люмин проснулась с тяжестью в груди. Комната казалась странно тихой — словно дом сам задерживал дыхание. Когда она пошла в ванную, то впервые заметила: на зеркале — тонкие следы от пальцев, как будто кто-то водил ими кругами. Холодок пробежал по спине. Тарталья уже был на кухне. Спокойный, улыбающийся, как всегда. — Доброе утро, принцесса. Я приготовил тебе чай, — сказал он с нежностью, которую уже нельзя было назвать просто симпатией. Это было почитание, поклонение, как будто она была его богиней… или жертвой. Она кивнула, но не притронулась к чашке. — А ты не спал? — спросила она, пристально глядя на него. — Я... молился. — Его глаза блеснули. — За тебя. Чтобы ты была со мной. Навсегда. Он говорил это искренне, с почти болезненным восторгом. Люмин не знала, что на полу в комнате, где он спал, был вырезан символ. Огромная, пугающая печать, в которую он капнул своей кровью и шептал древние слова. Всё это было частью ритуала связи — с Люмин. С её душой. Люмин замерла. Словно эти слова не просто прозвучали — прошили её насквозь. “Чтобы ты была со мной. Навсегда.” Сказано с такой убеждённостью, с такой… верой, что даже воздух в комнате будто стал тяжелее. В висках заколотило, сердце стукнуло глухо — и тут же забилось быстрее, болезненнее. Она медленно поставила чашку обратно на стол, не отпуская взгляд Тартальи. Впервые за всё это время — она посмотрела на него по-настоящему. Не как на старого друга, не как на заблудшего романтика. А как на нечто чуждое. Нечто, что слишком долго притворялось человеком. — Ты... что? — голос её сорвался. Не от гнева. От страха. Тарталья лишь мягко улыбнулся, будто она задала глупый вопрос. Он будто ожидал этого момента. Будто репетировал его. — Я говорил это сотни раз, Люмин. Внутри себя. Во сне. В огне свечей. Ты не слышала, но я — повторял это каждую ночь. Чтобы ты почувствовала. Чтобы ты осталась. Чтобы ты поняла, наконец… Он шагнул ближе. Ловко, бесшумно, как будто не шёл, а скользил. А она — отпрянула, стул заскрипел. Её спина коснулась холодильника. Холод, металл, паника. — Прекрати, — выдохнула она. — Это не шутка? Надеюсь, ты… Ты просто странно шутишь, да? Он наклонил голову. Снова этот неестественный, болезненно-ласковый взгляд. — А что, если я не шучу? Тишина. Настоящая. Даже чайник больше не шумел. Только её дыхание — частое, короткое. Всё внутри Люмин хотело убежать. Вырваться. Закричать. Но она знала — он наблюдает. И наблюдал уже давно. Слишком давно. Он знает её страхи. Её ритм. Её слабости. И вот теперь он стоит перед ней, с глазами без дна, с голосом, в котором звучат обещания ада. А где-то на втором этаже, за его спальным мешком — на полу всё ещё медленно сохла его кровь, в центре печати, начерченной по канонам древнего культа. Он пригласил её душу — и дверь уже начала открываться. И она поняла: если не остановит его сейчас — через пару ночей её душа перестанет принадлежать ей. Люмин стояла, застывшая, словно птичка перед змеёй. Но внутри — бешено работал мозг. Она не могла дать страху парализовать себя. Он опасен. Он одержим, безумен, готов на всё. Он не просто гость — он чужак, который впустил в её дом нечто древнее и тёмное. Она вспомнила о шокере под подушкой, и это дало ей каплю уверенности. Она подняла глаза на Тарталью — и впервые улыбнулась. Чуть-чуть. Натянуто. Осторожно. — Я… сейчас вернусь, ладно? — мягкий голос. Как у актрисы. Как у человека, который делает вид, что не чувствует приближающегося ужаса. Тарталья кивнул, всё ещё глядя на неё с нежностью фанатика. — Конечно, принцесса. Я подожду. Я… всегда жду. Люмин медленно вышла из кухни, не давая себе сбиться с ритма. Ровный шаг. Без паники. Пока она не завернула в коридор и не рванула в спальню. Сердце — как молот. В груди — пожар. Она метнулась к кровати, засунула руку под подушку и выхватила шокер. Он был там. Маленький. Заряженный. — Пожалуйста… — прошептала она. — Пожалуйста, работай. В этот момент пол заскрипел. Кто-то приближался. Он шёл за ней. Люмин резко выскочила в коридор. И в тот момент, когда фигура Тартальи уже появилась у двери спальни, она ударила шокером в его плечо. Разряд прошёл по телу — искажая лицо Тартальи гримасой боли и удивления. — Люми-и-ин...! — выкрикнул он, заваливаясь набок, но не теряя сознания. Он упал на колени, одной рукой дёргаясь, другой уже пытаясь встать. Люмин не ждала. Она метнулась к входной двери, вырвала её, босая, в одном халате — выскочила на улицу. Утро было серым, прохладным, и земля была мокрой от росы. Но она бежала, не чувствуя ни холода, ни боли. Позади был только голос. Его голос. Из дома. — Люмин, вернись! — Ты не понимаешь! Ты моя! — Ты уже часть ритуала! Он не позволит тебе уйти! Она не обернулась. Бежала по просёлочной дороге, в сторону соседей, в сторону хоть кого-то живого, в сторону света. В лёгких жгло, в глазах стояли слёзы, в груди — ледяной ужас. Но она была жива. Ещё была. И внутри раздавался один-единственный зов: Бежать. Пока он не проснулся окончательно. Пока дьявол не вошёл в него полностью.