Часть 1. Глава 2 — Безжизненный день.

Когда первые лучи солнца коснулись окон небольшого домика, шторы рывком раздвинулись. Словно пытаясь избавиться от навязчивого напоминания о новом дне. Человек, с неохотой потирая колючую щетину, окинул взглядом унылый пейзаж за окном. Было раннее пасмурное утро, около пяти часов утра, и каждая секунда казалась пыткой. Густые тучи, словно сговорившись, продолжали свой неторопливый, безрадостный вальс по небу, сопровождаемый ледяным ветром. Лучики солнца, робкие и слабые, пытались пробиться сквозь мрачные образы туч, но их усилия были тщетны. Они бессильно ласкали всё, что попадалось им на пути: листья, покрытые тонким слоем грязного раннего снега в сентябре, казалось, оплакивая ушедшее лето, стволы деревьев, но надежды уже не было. Солнечные лучики быстро сдавались. На улице не было ни души. Машины безжизненно припаркованы возле калиток домов. Ветки высоких деревьев частично закрывали окно по краям, словно ржавая решётка тюрьмы. Иезекииль, с неподъемной утренней усталостью в теле, продолжал стоять возле окна, наблюдая за первым выпавшим снегом. Снег падал, и Иезекиилю казалось, что это пепел оседает на его жизнь. Не прошло и полминуты, как его туша бесцельно развернулось и направилось к двери из комнаты. Он неуверенно шагал по коридору в сторону ванной комнаты, каждый шаг отдавался глухой болью в висках. Коснувшись края двери в ванную комнату, Иезекииль ступил босой ногой на небольшой коврик и тут же отпрянул назад, вздрогнув. Быстрым движением он щёлкнул выключателем, затем ещё раз и ещё раз, а затем раздражённо вздохнул, в его вздохе слышалось отчаяние, вспомнив ночной инцидент с лампочкой. Лампочка, как и его жизнь, разбита вдребезги. Перенося воспоминания на разбитую лампочку, он вновь проигнорировал проблему, вытер лодыжку о другую ногу, убирая небольшой осколок, и тяжело направился на кухню. Войдя в небольшую кухню, он заметил оставленный включённый свет, который горел всю ночь. Бесполезный, как и все его усилия. Ему пришлось поморщиться от внутреннего раздражения, которое стало его постоянным спутником. Подтянув руку поближе к себе, он едва не опрокинул тарелку с испорченным салатом, но вовремя поймал её и со звоном поставил на прежнее место. В этом звоне слышался хруст его надежд. — «Как вы все меня любите!» — рявкнул мужчина с надрывом в голосе, и его слова эхом разнеслись по небольшому старому дому, в котором он чувствовал себя узником. В ушах Иезекииля раздался свист, который вскоре сменился назойливым писком, напоминающим звук комара на фоне белого шума. Звук, который преследовал его днем и ночью. Резким движением руки он ударил кулаком в своё ухо, надеясь избавиться от этого неприятного звука, надеясь хоть на мгновение почувствовать тишину, но в ответ лишь почувствовал лёгкое головокружение. Тишина не приходила. Иезекииль глубоко вздохнул, вдохнув в себя лишь безысходность, смирился с ситуацией и сел на табуретку, откинувшись головой на стену. Стена была холодной. Иезекииль прижался к ней щекой, пытаясь согреться, но она оставалась равнодушной, как и весь мир вокруг. Он посмотрел на свою помятую ночную одежду словно на отражение своей помятой души и перевёл взгляд на соседнюю комнату, которая находилась справа от него. Глаза его полузакрылись, взгляд стал стеклянным, безразличным, пустым, и он встал, направившись туда. Ему было все равно, куда идти. По пути ему пришлось держаться за стену одной рукой из-за внезапного потемнения в глазах, дабы не рухнуть от тяжести, словно сама жизнь отворачивалась от него, но он продолжил свой путь. Его шаги были длинными и равномерными, но такими же шаткими, как и спросонья. Шаги в никуда. Не такой он представлял себе взрослую жизнь в этом угнетённом мире, и уж тем более существование, которое казалось ему невыносимым бременем на плечах. Бременем, которое он не мог сбросить. Через пару минут, когда он безуспешно попытался отойти от своего состояния, ноги словно сами привели его в небольшую продолговатую комнату. Стены были обклеены мягкими желтовато-переливающимися обоями, когда-то казавшимися уютными, но которые от сырости постепенно сползали и отклеивались от потолка, открывая голые, серые стены под ними. В верхних углах комнаты образовалась небольшая плесень, зловеще расползающаяся, которая также была результатом постоянной сырости за всё время жизни в этом доме. Каждый вдох здесь отдавал затхлостью и разочарованием. — «Крыша над головой» — пробормотал Иезекииль, и голос прозвучал фальшиво даже для его собственных ушей, продолжая свои шаткие шаги к шкафу из темного, тонкого дерева, который был весь в пометках, царапинах, потёртостях и повреждениях. Каждая трещина в нем казалась отражением его собственной израненной души. На двери шкафа красовалась небольшая дыра, куда мог бы поместиться его кот Локи. Что кот и делал, цепляясь шерстью за щепки, проникая внутрь шкафа и порой портя висящие вещи, оставляя следы затяжек и шерсти. Даже кот, казалось, разрушал все, к чему прикасался. Взгляд Иезекииля бесцельно переместился в окно, снова любуясь погодой в этот день, но в пейзаже не было ничего особенного. Серое небо, серый снег, серые деревья. Ничего, что могло бы хоть немного порадовать глаз. Его руки тяжело открыли дверцу шкафа, и усталый взгляд случайно остановился на недорогом сером костюме. «Какая разница, что надеть, все равно этот день будет таким же серым и бессмысленным», — быстро подумал он, показывая картину безразличия. В нем не было сил выбирать, не было желания выглядеть лучше. Пуговицы на рубашке и жилетке словно нарочно не хотели застегиваться. Пальцы дрожали, и Иезекиилю пришлось несколько раз начинать все сначала. Наконец, он справился. Посмотрел на себя в зеркало. Серый костюм, серое лицо. Он чувствовал себя приговоренным.