Часть 1. Глава 4 — Все страдают.

Как только Иезекииль хотел войти в дом, его словно парализовало. Дело было не только в пронизывающей до костей стуже, проникавшей сквозь тонкую ткань пальто. Разбитое окно, словно глазница выбитого зуба, зияло во тьме, исторгая последние вздохи тепла изнутри. Сердце бешено заколотилось, отбивая тревожный ритм. Он, словно в замедленной съемке, приблизился к окну, чувствуя, как ветер обжигает щеки. Заглянул внутрь, и увиденное заставило его похолодеть еще больше. В маленькой гостиной, всегда такой унылой, но по-своему уютной, царил хаос. Перевернутая мебель громоздилась друг на друга, словно обломки кораблекрушения. Разорванные книги валялись на полу, их страницы, словно перья раненой птицы, разлетались по комнате. Рассыпанные вещи, фотографии, какие-то безделушки – все было вывернуто наизнанку, словно кто-то намеренно пытался уничтожить жалкие остатки уюта, вырвать с корнем саму память об этом месте. Воры? Но они, казалось, не взяли ничего ценного. Старый, потрепанный телевизор все так же стоял на своем месте, покрытый слоем пыли. Дешевый плеер, из которого он слушал старые записи, лежал на столе. Что вообще могло заинтересовать в этом прогнившем доме кого-либо, кроме него самого? Какие сокровища здесь можно было найти? Лишь пыль, воспоминания и безнадежность. Иезекииль осторожно обошёл дом, словно ступая по минному полю. Он толкнул входную дверь, и она жалобно скрипнула, словно приветствуя его возвращение в этот мир боли и разочарования. Тепло исчезло, сменившись неприятным сквозняком, который гулял по комнатам, разнося запах пыли и запустения. Под ногами хрустело разбитое стекло, осколки которого мерцали в тусклом свете, проникающем сквозь разбитое окно. Грязные следы обуви отпечатались на полу как грязные кляксы на холсте. На мгновение Иезекиилю стало всё равно. Казалось, что ещё можно у него отнять? Что ещё можно разрушить в его и без того разрушенном мире? Он приблизился к зеркалу, висевшему в прихожей, словно к врагу, который знает все его недостатки и слабости. Зеркало всегда было для него безжалостным судьёй, отражающим всё то, что он так отчаянно пытался скрыть от самого себя. Он провёл ладонями по лицу, размазывая по щекам остатки грязи и копоти. Грязная лужа, окатившая его из проезжающей машины, не пощадила его серый поношенный костюм и тусклые крашеные волосы, когда-то бывшие каштановыми. Смешно. Он и так выглядел как бродяга, потерявший всё на своём пути, а теперь стал ещё хуже. Сама жизнь пыталась унизить его. Орехово-карие глаза с усталостью и безнадёжностью смотрели на отражение. Слегка пухлое тело, но слабое от недоедания и бессонницы, выдавало его жалкое существование. Он ненавидел своё отражение, ненавидел эту маску усталости и отчаяния, но ничего не мог изменить. Он был заперт в этом теле, в этой жизни, словно в клетке. Внезапно чёрно-белая пуговица с жилета, отскочив от зеркала, попала Иезекиилю прямо в глаз. Боль пронзила его, как нож, и в этот миг что-то внутри него сломалось. Он с яростью ударил кулаком по тумбочке, и мебель, преданная ему, задрожала. — «Да за что мне все это!?» — прорычал мужчина стоя на месте, — «За что мне такая жизнь досталась!?» — разъярённый, он начал раскидывать вещи: рваные носки, поломанную ручку от старого граммофона, потрёпанную книгу с названием, которое он уже давно забыл. Каждая вещь, сыпавшаяся на пол, напоминала ему о его бедности и потерянных мечтах в жизни. Он чувствовал, как мрачные чувства внутри обрушиваются на него до тошнотворного состояния. Когда же наконец подавленная агрессия утихла, Иезекииль остановился, глядя на беспорядок вокруг. Сердце продолжало колотиться, и он вдруг осознал, что его красное, запыхавшееся лицо отражается в зеркале. Зрачки расширились от ужаса, и он видел, как в них отражается его собственное безумие. — «Куда всё это привело?» — тихо произнёс он, ощутив, как холодный пот стекает по спине. Взгляд его остановился на осколках разбитых надежд, и он сжал зубы, стараясь подавить нарастающий страх. — «Что я наделал?» — шептал он себе, и в этот момент ему стало страшно не только за себя, но и за то, что он мог сделать дальше. Он ждал ответа, ждал жалобного мяуканья Локи, единственного живого существа, которому, казалось, было до него дело. Единственного лучика света в этом темном царстве. Но в доме царила тишина, звенящая и давящая. Иезекиль схватился за голову, тем самым взъерошивая и без того неаккуратные волосы, чувствуя, как волна паники захлестывает его. Он забыл о коте. Забыл накормить его, даже когда торопился сломя голову домой, окутанный тревогой и предчувствием нехорошего. Он рывком сорвал с шеи галстук, бросая его на пол, не беспокоясь об этом на данный момент, расстегнул ворот рубашки, словно освобождаясь от удушья, и пошел искать Локи. Нашел его наверху старого скрипучего шкафа в спальне. Черный кот лежал неподвижно, свернувшись клубком, тощий и безжизненный. — «Локи, ты чего там засел? Спускайся, пойдем поедим», — в голосе звучала виноватая мольба. Он чувствовал себя предателем, забывшим о самом важном, о самом близком существе. Кот лишь вздохнул и равнодушно посмотрел на хозяина. В его глазах, обычно полных озорства и хитрости, сейчас плескалась лишь усталость, вселенская тоска. Мужчина облегчённо вздохнул. Жив. Он извлёк из холодильника небольшой кусочек рыбы, оставшийся после какого-то давнего ужина. Спустя несколько минут томительного ожидания, наполненного безмолвной молитвой, кот спустился со шкафа, неловко перебирая лапами, и жадно набросился на пищу, лежавшую на полу, проглатывая каждый кусочек. Мужчина опустился на колени, и его ладонь нежно коснулась мягкой, но нездоровой шерсти. Рука его гладила спину кота, ощущая под пальцами выпирающий позвоночник, истощённый от голода, ища утешения в этом маленьком, чёрном и тёплом комочке шерсти. — «Прости меня, Локи», — прошептал он, голос кровоточил от душевной пустоты, — «Я совсем стал забываться, совсем о тебе не думаю». Слова терялись в тишине комнаты, но в глубине глаз кота что-то шевельнулось, он чувствовал отчаяние своего хозяина, чувствовал его боль, глубокую, как та рана на плече. Внезапно он вспомнил. Порванная рубашка. Желтоватая, с засохшей кровью, прилипшей к ткани, как ржавый налет. Густая, темная кровь, застывшая на плече, образовывала липкую корочку, прикрывая глубокую выпуклую по краям рану. Железная проволока… Острый конец зацепился за плечо возле столба с объявлениями, когда он врезался на гнётной улице… Еще одна мелочь, о которой нужно позаботиться, еще одна рана, которую нужно залечить, прежде чем она начнет гнить, прежде чем боль снова пронзит его, заставив забыть обо всем… кроме боли. Поднявшись с колен, он навис над силуэтом кота, размышляя, стоит ли побыть с ним еще пару мгновений, возможно последних в жизни кота. Но вместо этого, он просто постоял так несколько секунд, медленно переводя взгляд с кота на свою порванную рубашку на плече. Мир вокруг начал расплываться, цвета блекнуть, словно выцветающая фотография. Это было не просто головокружение; это было погружение в туман, густой и вязкий, затягивающий в себя. Черные точки, сперва маленькие и редкие, как звезды на ночном небе, вдруг размножились, закружились в безумном танце, убирая всё перед глазами. Он попытался удержаться за стену одной рукой, но ноги подкосились, превратившись в две бессильные ватные палки. Тело повисло, и он с грохотом рухнул сначала на колени, а затем тяжело обмякло на холодный плиточный пол. Голова ударилась о гладильную доску, стоящую в углу, — глухой металлический звук смешался с треском раскалывающегося сознания. Затем — жгучая боль. Горячий утюг, который стоял на краю гладильной доски, собираясь погладить одежду, упал ему сначала на лицо, а потом уж и руку. Ожог пронзил его резкой, невыносимой болью, как клыки невидимого зверя. Запах паленой кожи и ткани, запах горечи и отчаяния смешался с уже привычным запахом крови. Он лежал на полу беззащитный и один, и только невидимые глаза за окном были свидетелем его беды.