Часть 1. Глава 5 — Очевидная Тьма.

Тьма. Лишь обрывки воспоминаний, словно осколки разбитого зеркала, с острыми краями боли, всплывали в сознании Иезекииля. Они резали его душу, каждый фрагмент – пытка. Паленая плоть… Этот запах сопровождал его даже в ночных кошмарах, проникая в самые глубины души, словно корни, которые прорастают сквозь горшок и уходят глубоко в пол, утверждая, что этот дом — их территория. Затем мрак начал рассеиваться, неохотно уступая место не просто сну, а кошмарной, повторяющейся пытке в клетке. Он снова маленький, потерянный, съежившийся комочек страха в своей детской комнате. Обои с наивными зайчиками казались сейчас зловещей насмешкой. За дверью грохочет – не просто голос, а звериное рычание пьяного отца, смешанное с угрозами и бессвязным, булькающим бормотанием, словно из преисподней. Каждый удар кулака о хлипкую дверь отдавался не только в ушах Иезекииля, но и внутри себя, заставляя сердце биться о ребра, как птицу в клетке. Он съеживался, пытаясь втиснуться в угол, стать невидимым, несуществующим. Обнимал небольшого плюшевого медведя, иллюзия защиты. Отец, раздувшийся от злобы и алкоголя, казался гигантом, демоном в человеческом обличье. Он обещал научить его “манерам”, обещал “выбить всю дурь” из головы. “Урок послушания”, как он это называл. Но это был не урок, а ритуал унижения, превращения в ничтожество. Наказать за дерзость… За что? За то, что посмел поднять глаза? За то, что просто существовал? Мальчишка поспешил к окнам в доме, желая выбраться наружу, но тут же опомнился что рамы одинокого домика были хрупки и тесными для его тела. В отчаянии, как утопающий за маленькую досточку, мальчик вспомнил о дробовике, висевшем в кладовке. Отцовская охотничья гордость, фетиш, всегда на виду, словно символ власти и силы, которой у него не было права касаться. Дождавшись мучительного момента, когда грохот на секунду стих, на слабых ногах неуверенно выглянул в коридор и увидев что отец отошел отвечать рваным голосом на телефонный звонок, дрожащими, непослушными руками схватив тяжелое, холодное оружие на стене, он вбежал в ванную, захлопнул дверь и запер замок, словно это могло его спасти. Прижался спиной к холодной, скользкой плитке, ощущая ее леденящее прикосновение. Как и тогда, в этом повторяющемся кошмаре, только сейчас в его руках не было оружия. Лишь воспоминания, как призраки прошлого, тянущие его обратно в этот ад. Раздался звук ломающегося, старинного стационарного телефона, что в доеюезки разбил отец от неприятной новости с робтной рутиной. Отец вернулся в большем гневе заметив запертую дверь ванны. Грубый стук... Стук в дверь усилился, превратился в яростный, безумный стук. Отец пытался выбить дверь плечом, как зверь, рвущийся к добыче. Кричал что-то невнятное, пропитанное ненавистью и алкоголем добавляя масла в огонь. На этот раз, в этом воспоминании, Иезекииль чувствовал себя чуть более уверенным, чуть более сильным. Он знал, что мог защититься. Но что это была за защита? Отца, которого он должен был любить, от которого ждал защиты и тепла? — «Уйди! Не подходи!» — кричал он в отчаянии, надрывая голос, осознавая, что его слова не будут услышаны отцом, что они растворятся в окружающей тьме. — «Я выстрелю!» Эти слова были последней попыткой достучаться до чего-то человеческого, что, возможно, ещё оставалось в душе его отца. Иезекииль направил ружьё в сторону двери, готовый произвести выстрел, если дверь поддастся. Он знал, что отцовский дробовик, тщательно вычищенный и начищенный до блеска, всегда был заряжен на случай непредвиденной ситуации или просто на всякий случай, чтобы не терять время в дороге с друзьями на охоту, с парой банок холодного пива какой-нибудь дешёвой марки из магазина, в тёмном переулке, где никогда не было света от фонарей. Грохот продолжался, нарастал, пока внезапно не стих, словно ураган, исчерпавший свою ярость, оставив после себя лишь разрушение и тишину, еще более зловещую, чем крики. Маленький Иезекииль просидел в ванной, в своем ледяном убежище, почти целый день, боясь пошевелиться, дышать, существовать. Мать была в другом городе, ухаживая за своим больным братом, пытаясь склеить распадающуюся семью. Иезекииль остался один. Всегда один. Когда тишина стала невыносимой, давящей, как плита, он осторожно выглянул из ванной через щель в двери. Дом казался пустым, выпотрошенным, зловещим. Тени перекатывались по стенам, превращая знакомые предметы в чудовищ. Собрав в небольшой рюкзак пару кусков пирога, испеченного матерью с такой любовью, с таким трудом, словно это был последний кусочек нормальной жизни, не выпуская из рук дробовик, он бежал. Бежал, не зная куда, лишь бы подальше от этого места, от этого человека. Иезекииль мчался изо всех сил, пока его ноги не обессилели. Он достиг отдалённого леса, но вместо долгожданной прохлады и тишины его встретил лишь безразличие. Деревья возвышались над ним, словно безмолвные свидетели его отчаяния. Он спотыкался о корни и царапал руки о ветви широких кустов, пока не рухнул без сил у подножия огромного старого дерева. Его корни уходили глубоко в землю, будто оберегая лесной мир от разрушения. В воздухе витал лёгкий аромат влаги, а на небе сверкали раскалённые августовские звёзды. Деревья, подобно рыцарям, неохотно сомкнули свои кроны над путником, даруя ему долгожданную передышку после утомительного странствия. Когда подул лёгкий ветерок, они словно подали ему знак, приглашая недолго отдохнуть. Запыхавшийся Иезекииль жадно вдыхал воздух, словно рыба, выброшенная на сушу. Он долго сидел, погружённый в глубокую меланхолию, погружаясь в свои мысли и словно отстраняясь от всего мира. Его тяжёлое дыхание постепенно сменилось тихим и ровным. Наконец, прижав к себе дробовик, словно единственного друга и символ надежды и отчаяния, он закрыл глаза и погрузился в тревожный сон. Прошли часы, и он пришёл в себя от ночного шума, который воспринимался им как предвестник тревоги. Проливной дождь ритмично стучал по столбам деревьев, напоминая звуки похоронных барабанов. Птицы издавали редкие крики, создавая впечатление, что это голоса заблудших душ. Насекомые жужжали под ухом добавляя отвратительную атмосферу. Его одежда, состоящая из лёгких летних шорт оранжевого цвета, испачканных вязкой грязью, и белой футболки с пятнами от пищи, была полностью скрыта под покровом лесной растительности. Иезекииль осознал, что заблудился. Он оказался один в тёмном и враждебном лесном массиве, где каждый шорох мог представлять потенциальную угрозу со стороны диких животных. Решив провести ночь на дереве, чтобы укрыться от хищников, он многократно взбирался на него, но каждый раз срывался и падал на землю, испытывая острую боль от ударов, которая с каждым падением истощала его силы. Ливень делал видимость ничтожной, и даже то, что находилось непосредственно перед глазами, было едва различимо, не говоря уже о дождевой шторе, скрывавшей всё остальное.  На пятый раз, собравшись с последними ресурсами и остатками воли к существованию, он всё же сумел вскарабкаться на толстую ветвь и устроился там, дрожа от холода и страха. Весь мокрый, с прилипшей к телу одеждой, он пытался согреться, прижимаясь к шершавой коре. Утро встретило его не как спаситель, а в роли палача, опалив его щёку своим жаром, заставив быстро отвернуться. Мальчик пробудился, ощущая себя разбитым, обессиленным и голодным. Иезекииль всё ещё неловко сидел на ветке дерева, глядя вниз на дробовик, который выпал из его рук вов время сна и теперь лежал в грязи, утопая в слякоти после яростного дождя. Он не знал, что ждёт его впереди, но одно он знал точно: он должен выжить. Ради чего? Он не знал. Просто должен. Когда же Иезекииль стал спускаться с дерева, одно неверное движение и он уже летел вниз головой вниз на землю, по закону притяжения Ньютона. Бум! Сон тут же отступил, оставляя после себя лишь рассеивающийся туман воспоминаний и острую, пульсирующую боль в руке и щеке. Нынешне взрослый Иезекииль очнулся на холодном, грязном полу. Ночь окутала замерзающий дом тишиной, лишь ветер свистел через разбитое окно в гостиной комнате, напоминая ему о потере, о разрушении, о том, что у него больше нет дома. Рука и щека горели огнем. Волдыри, красная, опухшая кожа, потоесканная засохшая кровь – все признаки сильного ожога, словно метка зверя. Он попытался подняться, но тело не повиновалось ему. Все отрицательные чувства слились в один невыносимый клубок, который сдавливал его, лишая сил. В горле появился удушающий ком, не позволяя ему даже выразить свою слабость в словах. На глазах выступили слёзы от накопившейся, невысказанной, непрожитой боли, которая душила его, ломала, уничтожала. Боли, которая копилась годами, капля за каплей, превращая его жизнь в нечто невыносимое и несправедливое. Слёзы текли по его щекам, как маленькие реки отчаяния, смывая грязь и кровь, но не облегчая страдания. Никто не придёт ему на помощь.