Часть 18

      Охранник клуба «Голубой огонёк» проводил нас взглядом, полным таких философских размышлений, что, наверное, внутри себя он уже писал трактат «Женская скука и её неожиданные проявления».       И его можно понять! Семь женщин (одна из которых уже могла похвастаться льготным проездом), внезапно заваливаются в гей-клуб, как будто здесь раздают бесплатную косметику или прошла рассылка о закрытой распродаже.       Я хмыкнула. Да, выглядит подозрительно.       Внутри…       Было шумно, пестро, и на нас уже косилось несколько человек — кто с интересом, кто с недоумением, а кто с плохо скрываемым желанием отправить нас обратно, откуда бы мы там ни шли.       Мне хотелось ругаться матом уже вслух. Машу надо убить и сказать, что так и было.       Как? КАК можно было так затупить?! Она же искала адрес клуба! Там что, нигде не указано, что он для геев?       …Хотя… Я покосилась на Тропинкину, которая радостно озиралась по сторонам. Может, ей было вообще пофиг на детали?       В этот момент к ней подлетела Шура, явно в замешательстве:       — Ээээ, Маша… — протянула она с той интонацией, с какой обычно говорят перед ударом током. — Мы случайно адресом не ошиблись? Что-то этот клуб нехорошие подозрения у меня вызывает.       — Да, Маш! Ты куда нас привела?! — схватилась за сердце Ольга Вячеславовна, уже морально готовая к инфаркту.       Я быстро взяла её за руку, пытаясь предотвратить неминуемый крах ее нервной системы.       — Ольга Вячеславовна, вы не нервничайте, пожалуйста. — Говорю я это тоном, будто бы мы случайно попали в библиотеку, а не в рассадник гей-пати. — Это всего лишь гей-клуб. Думаю, мы даже Милко можем здесь найти.       Пауза. Очень красноречивая пауза.       Женщина с сугубо российским размахом хлопнула себя по лбу.       — Проклятье, Маша! — заорала она так, что соседний столик вздрогнул. — То-то я думаю, название такое знакомое! Милко не раз его упоминал!       Машка, осознавая масштаб своей ошибки, вытаращила глаза, как пятиклассник, заблудившийся в учительской.       — Господи, да я ж не знала! — возопила она. — Я же от Жданова с Малиновским про этот клуб узнала!       Вторая красноречивая пауза. И тут…       — Девочки… Так они что того? — засмеялась Таня, не выдержав.       Но лучше всего среагировали Шура, Амура, Маша и Света. Они чуть ли не в унисон выдали потрясающее открытие:       — Блин… Бедная Кира.       Я, наверное, первый раз в жизни почувствовала некоторую степень уважения к Машке. Не каждый день из обычной ошибки можно устроить детективное расследование, да ещё и поставить под сомнение ориентацию начальника!       Уютова посмотрела на весь этот карнавал судьбы с выражением, которое можно описать как «НЕТ».       — Я домой. Я слишком старая, чтоб в таких тусовках участвовать. — сообщила она тоном уставшего генерала, который только что увидел, как его солдаты захватили не тот город.       И направилась к выходу.       Я в душе громко аплодировала её мудрости.       За ней неожиданно потянулась Пончева.       — Девочки, простите, но мне такое тоже не очень нравится. — вздохнула она с таким видом, будто мы только что заставили её принять участие в шаманском ритуале. — Я поеду с Ольгой Вячеславовной.       — Я с вами. — добавила Света, скрестив руки. — У меня дома дети. Здесь я не смогу нормально расслабиться.       Ну да, расслабиться в гей-клубе… Как-то не складывается. Видимо, боялась, что начнет вдруг сопереживать мужикам, у которых такой же нулевой шанс на удачное знакомство с кем-то из нас, как у неё сегодня с ними.       Но Машка не сдавалась!       — Эй, народ… Ну вы что?! — вскинулась она, явно не понимая, как из вечера в нормальном клубе всё превратилось в массовое дезертирство. — Смотрите, как здесь весело! Да, нет нормальных мужиков. Зато можно потанцевать и выпить!       Но Света и Таня уже даже не слушали. Они неслись догонять Уютову так, как будто та вела их к заветной кнопке выхода из этого симулятора.       Маша огляделась, осознавая, что её армия резко поредела.       — Но вы же меня не бросите? — с надеждой обратилась она к нам троим, пытаясь выглядеть невинной жертвой обстоятельств.       Шура бодро хлопнула в ладоши и заценила атмосферу:       — А мне здесь нравится. — ухмыльнулась она. — Музыка зачётная.       И тут же начала двигаться в такт, чем вызвала явное одобрение нескольких завсегдатаев.       Амура усмехнулась, оглядывая зал, будто бы примеряя место под возможные приключения.       — Согласна с Шурупом. — фыркнула она. — Давайте развлекаться.       Шуруп… Ну ё-моё…       И тут последний рубеж сопротивления — Я.       Маша посмотрела на меня щенячьими глазами, которые в прошлом размягчали сердца бухгалтеров и позволяли ей получать аванс в самые неожиданные моменты.       — Кать? Ты с нами?       Я не смогла удержаться и широко ухмыльнулась.       — Я, в отличие от остальных, сразу догадалась, куда мы идем.       Шок от открытия. Гнев.       — Ну Катька! — заворчали девчонки. — Могла и предупредить!       Я театрально пожала плечами.       — А что? Зато теперь у нас есть эксклюзивная возможность выпить и потанцевать без опаски, что кто-то попытается нас снять!       Маша задумалась. Она бы наверное предпочла найти хорошего папика.       — Хм… И то верно. — кивнула Амура, оценивающе оглядывая зал, явно не против неожиданного эксперимента.       И именно в этот момент мне очень захотелось отключить зрение.       Потому что в клуб вошел мужчина в красном платье. Очень хорошо мне известный мужчина. Андрей Павлович блять Жданов. Собственной. Персоной. В Красном платье. В перьях. В парике. И на каблуках.       И вот оно — озарение. Я вспомнила, что по событиям канона этот гений проиграл пари Милко.       Коллекция, разумеется, оказалась провальной (что логично, учитывая, что ткани оказались говно).       А по условиям проигрыша… Он должен был приехать в гей-клуб в платье, которое Милко ему подберет.       Я сжала переносицу, пытаясь осознать уровень этого абсурда. Значит, в офисе я действительно слышала его голос. А Ольга Вячеславовна мне соврала.       — Идемте к бару. — резко сказала я.       Главное, чтобы девочки его не увидели. Потому что если они увидят — всё.       Баста, карапузики.       Потому что, учитывая их уровень проницательности, этот секрет станет главной темой корпоратива. А в худшем случае — первой легендой офиса.       Я шла быстро и целенаправленно. Я была собственной охранной службой. Я была стеной, преграждающей Машке путь к катастрофе.       Мы подошли к бару. Здесь было довольно душно (это я ещё сдержанно выражаюсь). Я вздохнула и расстегнула рубашку. Под ней у меня был короткий топ, который открывал живот.       И тут Маша, разумеется, заметила.       — Ого, Кать! — сказала она, присвистывая. — Неплохой прикид!       И показала палец вверх с таким одобрением, будто я только что лично спасла модную индустрию от катастрофы и вернула в тренды джинсы с заниженной талией.       Я ухмыльнулась.       — Спасибо, Маш.       Главное — не поворачиваться назад. Потому что там стоит мой босс. В красном платье. И мой мозг отказывается это осознавать.       Ну что, начинаем вечер, которого мы не ожидали?       Ох, в этом клубе была только одна возможная реакция на всё происходящее: залпом выпить все шоты, до каких только можно дотянуться руками.       Так я и сделала. Раз-два-три-четыре — глоток — глоток — глоток — и теперь я немножко дракон.       — Ооо! Катька, да ты сегодня жжёшь! — снова заорала Машка, хлопая меня по плечу так, что один шот чуть не вылетел из руки.       Жгу, Маша. Прямо вместе с мостами, дорогой и репутацией.       Девочки, вдохновленные моим героизмом, храбро заказали себе что-то покрепче.       По внешнему виду напитков это были или «Молотовы», или несанкционированные химические эксперименты сумасшедшего алхимика. Не уверена.       А потом они пошли танцевать. Даже с какими-то вполне обычными мужиками, которые выглядели как представители вида homo sapiens, а не как вырвавшиеся с карнавала павлины в брачный период, страдающие от кризиса идентичности. Хотя, надо признать, павлинов тут было столько, что можно было бы снимать документалку для Animal Planet.       Я же, как настоящий разведчик, краем глаза наблюдала за Ждановым.       Он выглядел как человек, который забыл, зачем он пришёл в ад, но уже подписал контракт. Явно искал Милко — расспрашивал у разных «личностей» с таким видом, будто вот-вот предложит им корпоративное партнерство или новый тип текстиля.       Потом, не найдя логики в толпе, он залез на сцену. И в этот момент я поняла, что мне срочно нужно выпить еще. Мне хотелось закрыть лицо руками и сделать вид, что меня здесь нет.       — Миииилкоооо! — заорал Андрей Палыч оттуда, как герой древнегреческой трагедии, которого забыли вписать в сценарий.       И вот оно — судьбоносное включение микрофона. Голос Милко разнесся по залу с пафосом, которого хватило бы на три театра и одну Неделю моды:       — Дамы и господа! Прошу любить и жаловать Чио Чио Сан! Она сегодня здесь впервые! Прошу любить и жаловать!       В этот момент клуб просто взорвался. Хлопушки. Конфетти. Какое-то чертово розовое шампанское, которое лилось сверху, как благословение апостолов драг-культуры.       Жданов стоял в эпицентре этого ада и бесился так, будто ему подсунули не платье, а кредит на 30 лет. Павлины бросились обниматься с ним, кто-то пытался сделать селфи, кто-то уже вешал фотку в сторис с подписью “Чио Чио Сан is a whole mood”.       А я… Я стояла с таким лицом, будто уже знала: сейчас в меня снова что-то прилетит — если не бокал, то очередная психологическая травма.       И конечно, конечно — девочки всё это заметили. Потому что как можно не заметить босса в платье среди праздника единорога?!       Машка буквально врезалась в меня:       — Кать, неужели я уже допилась до глюков?! Или это действительно Андрей Палыч? В платье?! И парике…       Шура была чуть более научной:       — Девочки, что они добавляют в шоты?! У нас коллективные глюки! — и осматривала всех с подозрением, будто одна из нас могла быть подставной.       Амура стояла рядом, в шоке, с выражением “я не подписывалась на этот сериал”.       А Жданов, тем временем, продолжал материться с утонченной элегантностью, зовя Милко, как будто тот задолжал ему жизнь, честь и отпуск.       — Всё. Я завязываю. — прошептала я, хотя знала, что это ложь.       Это только начало.       Ах, вот теперь вечер решил врубить пятую скорость абсурда.       Потому что в поле зрения появился Милко. В модных узких джинсах, сером обтягивающем гольфе и — апогей гламура — розовом пушистом кардигане. Выглядел как если бы Кен сбежал от Барби, поступил на курсы дизайна и начал пить шампанское в одиночку. Хорошо, хоть не в платье.       Потому что если бы и Милко был в платье — моя психика просто бы сдохла. Прямо посреди клуба. Без похорон, просто в пакет и в утиль.       Милко, как звезда вечера, выпорхнул на сцену к нашему Чио Чио Сану, то бишь Жданову. Они о чём-то разговаривали. Не слышно, конечно. Но я-то видела всё, как в замедленном кино.       Шеф, с выражением "Я — жертва судьбы", доказывал, что он пришёл, платье надел, унижение получил, — а значит, можно и отчаливать. Милко в ответ, судя по его жестикуляции, пытался уговорить его "останься, потанцуй, полюби этот гламурный ад, раскрой свои крылья!" Танцевать, Карл! В этом платье. На этих каблуках. В этом веке.       И вот… момент, когда мир застыл. Голова Жданова — как башенный кран — медленно, угрожающе, поворачивается в нашу сторону. Время тянется как растаявший сыр.       Девочки — без всякой команды — с визгом разбегаются в разные стороны, как тараканы при включенном свете. Маша буквально нырнула за барную стойку, Шура и Амура сделали кульбит через диван.       А я… Я осталась стоять. Как настоящая леди. Как скала. Сложила руки на груди, приподняла бровь и выдала глазами фразу: "Шеф… ну вы даёте. А я вот просто гуляла… случайно зашла… у меня тут геолокация сбилась…"       И он увидел меня. Прямо в упор. Остановился. В глазах: «ну вот только её мне тут и не хватало». Пауза. А потом — да, я умею читать по губам — он произнёс: “Катя Пушкарёва”. И Милко аж подпрыгнул. Его глаза моментально округлились, как два блюдца, в которые наливают экзистенциальный кризис.       Он повернулся в мою сторону. И начал смотреть. Смотреть долго, пристально… Как будто пытался соотнести “ту девочку с бухгалтерским пучком, очками Гарри Поттера и одеждой из прошлого века” и “эту женщину с оголенным животом, взглядом сфинкса и шотами вместо крови”.       И тут я поняла ужасное. Это Милко. Тот самый, которого я вчера представляла, когда… ну… сами знаете. А теперь вот он — живой, пушистый, на дистанции вытянутой руки. И он на меня ТАК смотрит.       Щёки загорелись, как будто внутри кто-то включил инфракрасный обогреватель. "Вот и умри теперь от стыда. Была бы я ведьмой — земля бы разошлась. А так — пей дальше, Пушкарёва."       Милко что-то сказал Жданову — наверное, что он нашел “Катю-чертову-Пушкарёву”. Жданов закатил глаза с такой мощью, что, казалось, его радужки сейчас улетят на орбиту. Он показал мне кулак — типа "ещё встретимся!" — и поковылял к выходу, чуть не упав на каблуках со сцены.       Картина, достойная Третьяковки.       А я просто стою. В клубе. В топе с голым животом и красной помадой на губах. С лицом, которое кричит: “Я не виновата. Оно само.”       И это был ещё не конец. Всё только начиналось.       О, если бы у вечеров были саундтреки, то этот момент озвучивался бы чем-то между "Секс в большом городе" и "Красотка".       Я стояла у барной стойки, глядя в недра стакана, словно там была разгадка всех моих проблем.       — Два шота, — сказала я с тем голосом, которым обычно говорят "Похороните меня здесь".       И — залпом. Один. Второй. Алкоголь разлился теплом.       И в этот же момент я почувствовала другое тепло — не внутреннее, а очень даже внешнее. Позади меня — аура. Магнитное поле. Энергия, от которой подкашиваются колени. Теплое дыхание на шее. Голос — как шёлк, политый медом, с каплей яда.       — Катя-Катя… Вот уж где не ожидал вас встретить…       Я вскинулась, как напуганная кошка, резко повернулась — и мы столкнулись нос к носу. Моя грудь коснулась его.       Тактильный контакт. Повреждение сердечного ритма.       И пока мои мозги лихорадочно искали хоть одну трезвую мысль, мои губы прошептали:       — Милко…       А глаза — глаза, наверное, кричали: «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ ПРЯМО СЕЙЧАС, ТЫ САТАНА В ПУХОВОМ КАРДИГАНЕ!»       Он что-то такое прочитал в моём взгляде, потому что глаза у него стали темнее. Глубже. Опаснее. Как омут, в который ты сам прыгаешь — и не жалеешь.       Он взял меня за руку, и в этом движении было всё — решительность, легкое удивление, и будто даже удовольствие от того, что мы встретились именно здесь, именно так.       Он повёл меня на танцпол. Я послушно пошла — не потому что была пьяна (хотя уже немного), а потому что хотела быть рядом. Хотела почувствовать его рядом.       Когда его руки легли на мою талию, я вздрогнула. Кожа отозвалась, как будто к ней прикоснулись током. Я чуть не застонала. Только представьте: это всего лишь прикосновение, а уже так. Что же будет, если...       Я поклялась себе, что соблазню этого мужчину, даже если он решит уйти в монастырь. Ха-ха…       Он прижал меня к себе. Я обвила его шею руками. Наши тела двигались в такт музыке. Ну, или, ладно — не телА, а моя туша пыталась танцевать, как в клипе Бейонсе, а Милко красиво выглядел на фоне.       И вдруг — его губы практически касаются моего уха. Он сказал это тихо. Нежно. Соблазнительно.       — Так что вы здесь делаете?       Ах ты же, кокетливый чертяка. Дразнишь, да? Хочешь поиграть? Что ж… Я умею играть. Особенно, если ставка — твои губы.       Я улыбнулась. Медленно. Плавно. Угрожающе прекрасно. Наклонилась к его уху и зашептала, обдавая его горячим дыханием и уже точно касаясь губами нежной кожи:       — А вы разве не знали? Я люблю вечеринки. Особенно такие, на которых встречаю вас.       Он не ответил. Но в его взгляде появилось то, что заставляет забыть, как двигаться. Как говорить. Как не влюбляться.       Он смотрел так, что мне захотелось схватить его за рубашку, прильнуть к губам и забыть, как меня звали в прошлой жизни. Но я же леди. Ну, или стараюсь казаться.       Музыка врубилась погромче — что-то яркое, с беззастенчивым битом. Мы продолжили танцевать. Он держал меня крепче, чем раньше. Будто боялся, что я исчезну, если ослабит хватку. А я и не собиралась исчезать.       Но краем глаза — я ведь всё вижу, я же женщина с радаром — я замечала, как девочки пляшут неподалеку. И как недоуменно поглядывают на нас с Милко.       Амура явно пыталась придумать, как у меня спросить: «Ты чё, с ним заигрываешь? Это вообще как?»       И тут Милко, тоже заметив их, тихо, почти с усмешкой, спросил:       — А что здесь делают эти… куропатки?       Я поперхнулась смешком. Прямым текстом, да? Без прикрас.       — Вы вместе приехали? Они видели Жданова?       — Видели, — вздохнула я. — И, честно говоря, мне его немного жаль. Завтра весь офис будет знать, в каком он был виде.       — Сам виноват, — пожал плечами Милко. — Надо было думать, с кем спор заключает. И, между прочим, помнить, что в офисе стены тонкие.       Он чуть наклонился ко мне, понизил голос, но всё равно сказал это с той фирменной интонацией, от которой кожа покрывается мурашками:       — Я так понял, кто-то из этих куриц что-то подслушал и, разумеется, всё понял неправильно?       — Маша. — Просто кивнула я.       Вот ведь, устроила квест, ничего не поняв, и ещё обиделась бы, если бы мы решили не ехать.       — Я догадалась, куда мы едем, только когда мы уже были возле клуба, — призналась я. — Но не жалею.       Я улыбнулась. Не просто соблазнительно, а так, как будто знаю, какие у него мысли. И они мне нравятся.       И тут… Он сказал это. Словами, да. Но взглядом — ещё громче.       — Вам, кстати, идет новый образ.       Голос чуть охрип. Руки сильнее сжали мою талию.       Я буквально почувствовала, как его пальцы читают мое тело по шрифту Брайля — вдоль ребер, ближе к пояснице.       Я поймала его взгляд, чуть наклонила голову.       — Радикальные перемены, знаешь ли, идут только тем, кто умеет их носить.       — И вы умеете, — прошептал он.       Я едва не рассмеялась. Потому что этот вечер был как сюрреалистическая пьеса: начался с недопонимания, продолжился фейерверками, а теперь… Теперь я стою на танцполе в объятиях самого Милко, и он явно не хочет отпускать.       А я? Ну… Я уже не уверена, что хочу, чтобы этот вечер закончился.       Внезапно с другой стороны танцпола что-то громко грохнуло — как будто кто-то споткнулся о собственное эго. Следом послышались крики, топот, звон стекла и характерное «держите меня семеро». Через пару секунд завязалась полноценная драка, с размахом, страстью и почти театральной подачей. А потом кто-то отчаянно заорал:       — Да ты офигел, пудель крашеный!       Я нагнулась к Милко, обдавая его щеку дыханием и своим недавним шотом на вишнёвой настойке, и прошептала с хищной интонацией:       — Спорим, это Жданов веселится?       Он хмыкнул, даже не оборачиваясь на шум.       — На что спорим?       — На поцелуй, — кокетливо протянула я и неспешно провела пальцами по его груди. — Не испугаетесь?       — Не сегодня, — пробормотал он хрипло, и черт меня дери, если в этот момент мои коленки не превратились в нежный французский мусс.       Улыбаясь, как будто только что заключила сделку с самим дьяволом, я взяла Милко за руку, и мы направились к очагу веселья. И — та-дам! — конечно же, это был наш дорогой Андрей Павлович. В красном платье. В середине драки. На полу. Под каблуками.       Похоже, он неудачно пошутил про макияж или чьи-то ресницы, потому что один из местных павлинов (метр девяносто, латекс, тени цвета радуги и когти как у Чужого) принял всё на личный счёт и пустил дело в руки — ну, или в лапы.       Жданов сначала пытался отмахнуться, потом дал сдачи, потом получил еще. И теперь уже лежал на полу, как раздавленный помидор в блестках, а поверх него — трое артистичных мстителей, которые одновременно орали, швырялись стразами и пинали.       — Дамы, дамы! — я хлопнула в ладоши и встала на ближайшее возвышение, чтобы меня было видно и слышно. — Ну что вы, ей-богу! По-моему, ему уже хватит!       Толпа на мгновение затихла. Все головы повернулись ко мне. Я почувствовала себя дирижером перед самым мощным финалом оперы. И — представьте себе! — сработало. Павлины с неохотой отлипли от Жданова, как блестящие пиявки, и встали, грозно дыша.       — Это что, хахаль твой? — фыркнула одна из них.       Боже, она была… внушительна. Пышная грудь, наращенные ногти длиной с мою карьеру, и взгляд, как у прокурора на смертном приговоре.       Я уже готовилась ответить что-то язвительное, но тут Милко, словно из театральной пьесы XVIII века, сделал шаг вперёд и залепетал с абсолютно королевским выражением:       — Малышка Мо, прости, если он тебя обидел. Он сейчас извинится и поедет домой.       Малышка Мо?! Мой мозг завис. Мой внутренний голос схватился за живот от смеха и скатился под барную стойку, бормоча: «Ну всё. Пиши пропало. Это имя недели».       Жданов, еле приподнимаясь, с лицом, полным гнева и непонимания, заорал:       — Я ещё и извиняться должен?! Да вы совсем сбрендили!       О нет, милый мой. Не сегодня.       Я подошла к нему, помогла встать и резко ушипнула за бочину, как злая медсестра с весёлым нравом, и прошипела в самое ухо:       — Извинитесь. Живо. Или я сама позову остальных павлинов. Эта, прости Господи, дамочка — местная королева. И если она решит, что вы хам, вас из этого клуба вынесут. Под фанфары.       У шефа на шее вздулись жилы, а на виске пульсировал гнев. Он явно пытался придумать, как послать всех. Но инстинкт самосохранения взял верх.       — Прошу прощения за оскорбление, — процедил он сквозь зубы. — Я здесь впервые. Не знал правил.       — Ладно, лапуль. Ты тоже прости за резкость, — вдруг засияла Малышка Мо, сменила гнев на милость и хлопнула ресницами, как карикатурная фея-крестная. — Ты еще не определился до конца? Но выглядишь потрясно! Оставишь номерок?       И подмигнула. Подмигнула, блять! Жданов в этот момент выглядел так, как будто в его мозгу произошло короткое замыкание: одна часть кричала «беги!», другая — «ты в платье, дурак!», а третья — просто выключилась от перегрузки.       Он дернулся, как лось на льду, явно пытаясь в панике ретироваться, но я ловко поймала его за локоть, вцепившись с лаской удава.       — У него есть парень. И он очень ревнив, — мурлыкнула я так мягко, что самой себе захотелось аплодировать.       Потом посмотрела на Жданова с акульей улыбкой. Типа: "Подыграй, придурок!".       — Рома, кстати, в курсе, где вы шляетесь? — добавила я, сладко, но с таким нажимом, что даже камень бы понял: подыграй — или я начну импровизировать хуже.       — Не знает… Мы поссорились… — начал Жданов, включив жалобный тон потерянной любовницы. — И я сильно обиделся на него… — Театральный всхлип.       Я бы ему "Оскара" вручила, если бы руки не были заняты удержанием собственного хохота.       — Господи, какой ужас! — всплеснули руками павлины вокруг. — Бедненький!       — Ты поэтому такой колючий?       — Ничего-ничего, все образуется.       — Вы обязательно помиритесь!       — Ты ведь любишь его?       Жданов моргнул, как будто ему в глаза попал блестящий гель, и еле-еле выдавил:       — Очень. И смертельно скучаю.       Ой, не могу! Он сказал это таким голосом, как будто цитировал Чехова, которого заставили читать в ночном клубе. Но — сработало.       — Значит, точно всё образуется! — воскликнула Малышка Мо и хлопнула его по руке, как старая подружка. — Пошли, я отгоню машину, и ты поедешь к своему ненаглядному.       И повела его к выходу. Жданов на ходу, незаметно для остальных, показал мне палец вверх.       Я развернулась к Милко, в настроении богини, спасшей и шефа, и вечер.       — Ну, Катя, вы даёте, — хмыкнул он, глядя на меня, как на редкую актрису, которой не знаешь, аплодировать или жениться. — Даже у меня бы не получилось так быстро успокоить их.       Я притворно вздохнула и обвила его шею руками:       — Ну, судя по всему, эта Малышка Мо — нежная фиалка, у которой в душе розовый комикс про великую любовь. Я просто сыграла на ее струнах. А вы, между прочим, задолжали мне поцелуй…       Он не ответил. Не сказал «да», не сказал «позже», не пошутил, как обычно. Просто придвинулся ближе. И хрипло выдохнул:       — Не люблю быть должным.       А потом — накрыл мои губы поцелуем. Нет, не просто поцеловал. Это был поцелуй на миллион. Такой, после которого ноги будто превращаются в желе, а в голове — один бесконечный «оооо даааа».       Его губы — горячие, настойчивые, немного терпкие, как глинтвейн в мороз. Его рука крепко держит талию, другая у скулы.       Я потерялась. В музыке, в аромате его парфюма, в ощущении, что всё, что было до этого — просто прелюдия к этому моменту.       И только одна мысль крутилась в голове: «Господи. Если он так целуется, то что же будет дальше?»