Часть 19

      Милко целовал меня так, будто хотел поцелуем стереть из меня всю прежнюю Катю Пушкареву. Губы его были мягкие, горячие, уверенные. У меня в голове играла какая-то собственная музыка, медленная, пульсирующая, как будто сердце отбивало ритм "целуй-ее-еще".       Я тонула в его прикосновениях, мысленно проклиная весь свой гардероб, в котором раньше это чудо-существо даже не видел во мне человека.       И тут — бабах! Как из пушки:       — Катя, у тебя всё хорошо?!       На нас налетела Маша — вихрь эмоций, тревоги и ярко выраженного спасательного порыва.       — Тебе помощь не нужна?! — Шура поддержала драму, будто я тут борюсь с насильником, а не занимаюсь поцелуйной йогой с мужчиной мечты.       Амура подошла чуть тише, но с таким выражением на лице, будто застала своего профессора в стрип-клубе:       — Милко, вот от вас не ожидали...       Да вы чего, девки?! Я что, выгляжу как героиня дешёвой драмы, которая стонет: «Нет, Милко, пожалуйста, не надо!»? У меня что, сломано сопротивление?!       Я выпрямилась, поправила волосы и, максимально возмущенно, с глазами в стиле "обожаю, когда мне мешают жить", процедила:       — Девочки, вот что за нафиг?! Разве было видно, что меня поцеловали насильно? Я разве истерично отбивалась?! Кулаками махала? Кричала «полиция»?       Милко рассмеялся. Его смех был такой заразительный и… низкий. Приятно вибрировал где-то под кожей.       — Вы посмотрите на них! Это не куропатки сейчас, а тигрицы! Прибежали спасать вас от страшного Милко. Прямо как в диснеевской драме: «отпусти ее, чудовище»!       — Кать, так ты хотела этого поцелуя?.. — Маша хлопала глазами, как будто только что поняла, что в мультфильме злодей — не всегда злодей. — Пардон тогда! Мы больше не мешаем!       И правда, после короткой паузы она собрала Шуру и Амуру, как наседка своих потрясенных цыплят, и утащила их прочь. Девушки еще оглядывались через плечо, будто боялись, что я сейчас прерву их и закричу «стойте, вы забыли мою честь!»       — Такой момент испортили… — буркнула я, всё ещё немного в шоке, как от звонка будильника в воскресенье. — Спасительницы, блин. Супергерлс с переоцененным чувством тревоги.       Я повернулась к Милко… И он смотрел на меня. Не как на коллегу, не как на случайную знакомую. Даже не как на женщину, которую просто хочется. Он смотрел так, будто вдруг увидел во мне всё — опасность, желание, ответ на вопрос, который сам давно боялся себе задать. В этом взгляде было слишком много — и именно поэтому я не могла отвести глаз.       Он снова притянул меня к себе. Руки мягкие, но цепкие. Тёплые. Его пальцы поглаживали кожу на талии — голую, да.       Мурашки. Полный позвоночный парад.       Я еле сдержалась, чтобы не издать тот предательский «ммм», который обычно вырывается в моменты, когда тело всё решило за тебя.       Он наклонился к моему уху, губы обожгли кожу, и голос... этот голос...       — На чём мы остановились? — прошептал он, и тут же оставил поцелуй за ухом.       И вот тут я не просто вздрогнула — я почти испарилась. Где-то там, внутри, что-то хлопнуло по полу, как отключившийся процессор: перегруз. Мне даже показалось, что я услышала тихий, приглушенный стон. Свой. Чёрт.       — Вы так чувствительны, — снова прошептал он, а его рука продолжала свой нежный саботаж.       Да, дорогой. Я чувствительна. И если ты сейчас не остановишься, я точно потеряю остатки самообладания и превращусь в сирену с курсом на твой номер.       Мы качались в танце, тесно, медленно, как будто мир сжался до этих двух квадратных метров.       — Так почему вы стали говорить мне “вы”? — спросила я игриво, нежно поглаживая пальцами его шею.       Всё-таки кто-то должен держать здесь фронт обаяния, пока другой играет в соблазнителя на максималках.       Он ничего не ответил. Только усмехнулся. И это была такая усмешка… Как у человека, который знает: он выигрывает игру, но делает вид, что сам в ней не участвовал.       Милко только наклонился ко мне, наши губы почти соприкоснулись, воздух между нами уже искрил, как проводка в старой хрущёвке, и тут… Трррррриииинь! — дикая, совершенно неуместная трель мобильника заверещала из заднего кармана моих джинс, как проклятие.       — Сука. — шепнула я вслух. — Всегда. Вот всегда.       Милко отстранился, удивлённо приподнял бровь. Типа: "Ну серьёзно? Прямо сейчас?" А я полезла за телефоном и уже почти сжигала экран взглядом, пока не увидела имя на дисплее.       — Жданов.       Ну конечно. Кто же ещё. Святой Андрей Палыч, чёрт бы его побрал.       — Что опять с этим горе-человеком случилось? — фыркнула я, поднимая взгляд к потолку, как к Богу, с мольбой о перезагрузке жизни. — Алло?       — Катенька… Ещё раз здравствуйте… — начал он голосом побитого кота, которого только что выгнали из ресторана с суши.       — Что случилось?! — уже на автопилоте закатила глаза.       В голове пролетело: “Потерял туфли? Забыл, где живет? Уронил ключи в канализацию? Или его укусила Малышка Мо?”       — Не могли бы вы меня… ну… забрать… из… эээ… обезьянника? — простонал он, и в этот момент мое сердце буквально остановилось.       Ну ладно, не сердце. Но жвачка где-то в душе точно лопнула.       — ЧЕГО, БЛЯТЬ?! — рявкнула я на весь клуб, а Милко чуть не поперхнулся смехом.       Несколько человек вокруг нас тоже приостановились — то ли от моей интонации, то ли от сочетания "Катя + ор + телефон".       — Как вы туда попали?! Вы же должны быть уже дома! В пижаме! С чаем! И драмой от Netflix! — прошипела я, удерживая себя от того, чтобы не начать метаться по танцполу.       — Я и ехал… но… мне позвонила Кира… и я отвлекся… и ну… я чуть-чуть попал в аварию. Катя, пожалуйста, у меня мало времени! Вы меня заберете, а?!       — "Чуть-чуть попал в аварию", — повторила я, как робот, у которого зависла прошивка. — Андрей Палыч, это что, у вас "чуть-чуть" — как у кого-то "чуть-чуть соли в суп"? А будете кричать на меня, просидите там до утра, — фыркнула я. — Вам полезна смена обстановки.       Он на том конце уже дышал, как астматик в финале марафона.       — Простите! Это от нервов! Мне здесь не нравится! Меня посадили в общую камеру. И некоторые мужики смотрят на меня слишком плотоядно!       На этом месте я схватилась за лоб.       Зачем мне это всё? За что мне этот Жданов, Господи?       — Время! Говорите адрес! — крикнул кто-то в трубке, и я, сжав кулак, почти срываясь на ультразвук, воскликнула:       — АДРЕС! БЫСТРО!       Он успел назвать его, и сразу после этого — гудки.       Я опустила руку с телефоном, уставилась в пустоту… и на полсекунды представила, как не еду забирать Жданова. Как просто бросаю всё и уезжаю с Милко на край света.       А потом посмотрела на своего мужчину. Да, уже точно моего. Никому другому я его не отдам. Он сдерживал улыбку, но в глазах плескалось чистое восхищение и очень тонкая ирония. Типа: "Что за жизнь у тебя, Катя, а? Вот кто бы такое придумал?"       — Вам весело, да? — буркнула я, закладывая волосы за ухо. — А у меня там, между прочим, шеф сидит в обезьяннике, боится быть изнасилованным. — Видимо у него очень выразительные бедра, — мрачно добавила я, и мы оба заржали.       — Пипец! Это не шеф, а ходячее недоразумение, — буркнула я, даже не утруждая себя выражением сочувствия. У кого-то шефы дают премии, а у меня — моральные травмы и срочные вызовы из обезьянника.       Я повернулась к Милко, в его глазах плясал откровенно нехороший интерес. Мужик, кажется, получал кайф от всей этой феерии.       — Милко, миленький, — протянула я голосом, который обычно используют в рекламе стирального порошка, — а как вы смотрите на то, чтобы прокатиться до ближайшего отделения полиции?       При этом поправила ему шарфик, как будто мы собираемся не спасать начальника от потенциального мужеложества, а ехать на свидание под звездами. Ну, вообще-то — почти так и есть.       Он слегка склонил голову и, чёрт возьми, погладил меня по щеке. Легко. Почти невесомо. Я аж на секунду забыла, как дышать. Организм выдал системную ошибку: "Катя.exe перестала отвечать."       — Я и не осознавал раньше, что с вами может быть так интересно, Катя. — сказал он с той фирменной ухмылкой, от которой у меня слипались мысли. — Хорошо. Едем спасать Андрюшу.       И добавил, уже как приказ:       — Предупредите куропаток, а я пригоню машину к входу.       — Спасибо! — выдала я писк, как мультяшный мышонок, и на миг коснулась его губ своими.       Ну, чисто символически. Почти дружелюбно.       Но не тут-то было.       Он не отпустил. Углубил поцелуй. Медленно. Уверенно. И когда наши языки соприкоснулись… Ну, скажем так — будто ударило током, как будто меня подключили к прямому эфиру с Марсом. Фейерверки. Мурашки. Сердце в режиме “отбойный молоток”.       И, кажется, это было обоюдно. Мы оба застонали, прикиньте. Прямо в губы друг другу, как в дешевом эротическом романе. Но, черт подери, это был лучший дешевый роман в моей жизни.       Он отстранился медленно, будто не хотел, и выдохнул:       — Вы невероятны, Катерина.       Ну спасибо, что напомнил, я уже почти забыла!       Собрав остатки разума в пучок, я пошла искать девочек. Они, как и положено приличным подругам, устроили мозговой штурм у бара. И, конечно же, обсуждали меня.       Я подошла как ниндзя: неслышно, но с полным правом.       — Вам не кажется, что Катюха слишком резко изменилась? — с подозрением спросила Амура. — Еще два дня назад она вздыхала по Жданову, а теперь уже обжимается, прости, Господи, с Милко.       Спасибо, Амура. Очень образно. "Обжимается" — как будто мы где-то за гаражами в девятом классе.       — Да какая разница, Амур! — отмахнулась Маша, как бабка от мух. — Главное, что она счастлива.       Вот кто меня действительно любит — так это Маша.       — Да не скажи, — уперлась Амура. — Это как будто вообще другой человек. Характер, стиль, вообще всё поменялось.       — Да! И чтоб Катька сама предложила пойти в клуб?! — воскликнула Шура, как будто я предложила обокрасть Лувр. — Это каких размеров белка должна была сдохнуть в лесу?!       Да, нормальных размеров. Просто у нее был тяжелый развод и духовная перезагрузка. Ну, или Милко.       — Девочки, ну что вы! — включилась Маша, в голосе которой было больше тепла, чем в моей душе после этого поцелуя. — Просто Катя поняла: смысла вздыхать по Жданову нет. А вы видели, как воздух между ней и Милко искрил? Это ж очевидно!       Я стояла за углом, слушала и мысленно кивала.       Маша, я тебя в завещание впишу.       А остальным — надо просто подождать. Ещё немного — и они привыкнут, что старая Катя обновилась до версии 2.0. С автозагрузкой страсти, легким дерзким юмором и непредсказуемыми решениями.       Теперь осталось только предупредить их, что наш шеф сидит в обезьяннике… и что мы с Милко собираемся ехать его вызволять.       В ночь. Из отдела. На кабриолете. С красной помадой и привкусом поцелуя на губах.       Это нормально вообще?! НЕТ. И СЛАВА БОГУ.       Я больше не стала слушать, как Амура ментально строит мне психиатрический диагноз, и наконец подошла к девочкам, которые кучковались у бара, делая вид, что обсуждают коктейли, а не мою личную жизнь.       — Девочки, как вы тут? Не скучаете? — спросила я, стараясь держать лицо уверенной, довольной жизнью женщины.       Ну, той самой, которую все тайно ненавидят, потому что у неё внезапно всё стало получаться.       — Всё хорошо, Катюх, — с улыбкой сказала Маша. — Здесь даже на удивление весело. Может, ещё загляну как-нибудь, когда захочется просто расслабиться без поисков приключений на пятую точку. — А у вас как с Милко? — и тут в глазах Маши явно зажегся интервьюер с Первого канала.       Шура, не выдержав, выпалила, как из пушки:       — Да, Кать! Как так получилось? Он же по мальчикам!       Вау, спасибо за интимный дайджест, Шурочка. А чего не с графиком? С графиком было бы удобнее.       Я фыркнула, слегка приподняв подбородок:       — Ну даже у гомосексуалов бывают исключения.       Спасибо, доктор наук из Гугла, продолжайте лекцию, Катя.       — А может, ему оба пола нравятся… Просто раньше он не встречал женщин, которые могли его заинтересовать.       — А вот ты взяла и заинтересовала? — издевательски фыркнула Амура.       Вот плохая Амура! Злая Амура. Пропишу тебе кармический штраф. И точно не буду тебя с Колей сводить. Даже если он ослепнет и поверит, что ты Моника Беллуччи.       Маша тут же округлила глаза и посмотрела на неё с таким осуждением, будто Амура сожгла щенка на площади.       Шура вообще как будто только что прозрела: "Что за фигня, Амура, мы ж вроде подруги?"       Я посмотрела на эту фейковую ведьму с самым холодным выражением лица, на которое была способна.       — А что не так во мне? — приподняла я бровь так, что у Амуры дрогнул левый глаз.       Победа, спасибо, практика у зеркала не зря!       — Просто я пересмотрела свои взгляды на жизнь, — сказала я, как гуру из Тибета. — А Милко давно меня привлекает. Я заставила его увидеть во мне женщину. И — сюрприз! — я неожиданно почувствовала отклик.       Я драматично вздохнула и добавила:       — Но, девочки, сейчас не до этого. Шеф звонил — снова попал в передряги. Мы с Милко едем его спасать.       И вот тут как по команде группа поддержки включилась.       — Езжай, Кать. За нас не волнуйся, — спокойно сказала Маша.       Вот умничка, умеет же быть адекватной, когда хочет!       Но Амура снова полезла с тапками в мой парад:       — Могла бы просто сказать, что едете на хату к Милко! Зачем придумывать такие отмазки?!       Я уже не знала, то ли смеяться, то ли подавать в суд за клевету. Но выдержала.       — Жданов уехал отсюда ночью в платье. Думаешь, у него не могло по дороге возникнуть проблем? — хмыкнула я, глядя ей прямо в глаза. — Он в обезьяннике.       Вот и на тебе, Амура. Получи, распишись. Горяченькое от шефа-нонконформиста.       Девочки ахнули так, будто я сообщила, что Жданов — агент МИ-6 и отец ребенка Анджелины Джоли.       — А что случилось? — прыснула Шура. — Шеф с кем-то подрался?       — Не исключено. Но сначала попал в аварию, — с лёгкой усмешкой бросила я.       Ах, этот Жданов. Проблема на ножках. Если бы его жизнь была фильмом, он бы назывался “Мальчишник в хрущевке.”       — Всё, я поехала. Милко должен уже подогнать машину. Не напивайтесь сильно и ведите себя благоразумно.       Я кинула на Амуру не очень приятный взгляд, уровень “в холодильнике забыли курицу на неделю”. Вот была же вроде адекватная, и вот — бабах, полное разочарование. Как жвачка с бананом — звучит хорошо, но на вкус как предательство.       Вышла я на улицу, в голову уже неслась музыка из “Миссия невыполнима”.       Катя. Милко. Ночная поездка в отделение. И шеф в женском платье в общей камере с “плотоядными взглядами”.       Ну что ж. Обычная пятница.       Милко уже ждал у машины, как персонаж из старого французского фильма: стильный, расслабленный, но с глазами, в которых читается — "я тебя съем, но нежно". Увидев меня, черт подери, открыл дверцу. Словно я не из клуба выхожу, а с балкона Вероны.       — Прошу, моя леди, — произнес он, голосом, от которого даже стекло в фаре чуть не запотело.       — Благодарю, мой благородный рыцарь! — хихикнула я, слегка кланяясь и сажая свою царственную задницу в кресло.       И тут — трель. Снова телефон. Я уже почти психанула: может, у меня на попе антенна?!       На дисплее: «Дом». Вот и всё. Пришла расплата. Сейчас будет семейный допрос с пристрастием.       Я моментально ответила.       — Алло!       — Дочь! Ты видела, который час? — сразу пошёл в атаку Валерий Сергеевич.       Голос — как у спецназовца, обнаружившего, что я перепутала гранату с освежителем воздуха.       — Пааап, прости, — быстро заюлила я. — Мы с девочками заехали в клуб после работы. Все цивильно, культурно, без танцев на барной стойке.       И тут я вспомнила про шефа.       — И представляешь, только что звонил Жданов! Просит вытащить его из обезьянника. Не успел объяснить, что случилось, но явно снова вляпался.       Пауза. Затем:       — Таааак… — в голосе отца прорезалась подозрительность, будто я заявила, что нашла в лесу зомби и теперь он у нас живет на балконе. — Ты сейчас одна едешь за Ждановым?       — Нет! Я с Милко. — вздохнула я, уже предвкушая бурю сарказма.       И не зря. Он даже не разочаровал:       — А что ты забыла рядом с этим напыщенным павлином?!       Оу, батя, бей ниже!       — Паааап! Ну не надо так! Он не такой. Вернее, он такой, но не совсем. И вообще, я дома расскажу, ладно? Может, нам ещё в травмпункт придется. Шеф сказал, что его в общую камеру посадили, а ты ж знаешь — он же буйный, как хорёк на энергетиках.       И вот тут папа хохотнул. Прям по-человечески, искренне, с визгом тормозов на заднем плане.       — Ладно, ладно. Главное, что ты не одна. Хоть это и Милко, но всё-таки мужчина, пусть и в шарфике с блёстками. Будь осторожнее, дочь.       — Спасибо, пап! Ты меня знаешь — я всегда осторожна. Как ты учил! Пока-пока! — фыркнула я и нажала отбой, прежде чем он начал следующую лекцию про "достойных мужчин и как не посадить папу на успокоительные".       Я повернулась к Милко, а он ехал спокойно, но уголки губ у него подрагивали.       — Вы это слышали? — прищурилась я.       — Каждую фразу. У вас с отцом такая… тёплая, прямолинейная связь.       — Да. Особенно по шее, если накосячу.       Мы оба рассмеялись. Ехали спасать Жданова, но как-то всё это напоминало приключенческий фильм, где по дороге в полицейский участок могут случиться влюблённость, погоня и драка в очереди за шаурмой.       Я чуть повернулась в кресле и подумала: А ведь только два дня назад я лежала парализованная в своем мире и думала, что моя жизнь скучна до тошноты. А сегодня — новая жизнь, молодое тело, клуб, Милко, поцелуи, звонки от батеньки и шеф в обезьяннике. Жизнь, продолжай. Я готова.       До участка мы домчались так быстро, как будто Милко принял вызов "спасти принцессу Жданову до полуночи, пока тыква не взорвалась." Машина замерла у входа, я выскочила как на парад, только вместо платья — джинсы, вместо букета — нервное подергивание левого века.       На табличке: “ОП №13. Вход строго по пропускам и актам идиотизма.” Ну, в общем, как раз по адресу.       Мы зашли, и я сразу перешла в режим "сладкая наглость".       — Доброй ночи, участковый… — томно протянула я, как будто зачитываю пролог к мексиканской драме, где у главного героя алиби — только его честное лицо.       Мужик за стойкой вскинул брови и выдал:       — Здравия желаю! Участковый Смирнов, гражданочка. Чем могу быть полезен?       Хм, приятный голос, выглядит бодро. Наверное, только начал смену. Не успел еще возненавидеть всё человечество.       — Да привезли к вам недавно одно чудо в перьях… — начала я с загадочной интонацией, в которой слышались и нежность, и желание откреститься от "этого человека" до второго пришествия.       Смирнов оживился.       — О, мужик в красном платье?! Вы его знаете? Это вам он звонил? Ох, и намучались с ним пацаны, пока грузили в бусик. — засмеялся он так весело, как будто не преступника принимал, а выиграл в лотерею ящик анекдотов.       Я кивнула.       И тут взгляд Смирнова падает на Милко. А у нас Милко — как с обложки журнала: узкие штанишки, гольф, шарфик, розовая пушистая кофточка, уверенность на лице, как будто он не в отделение пришел, а на выставку мод и добродетели.       Смирнов сканирует его с головы до ног, хмыкает и выдает гениальное:       — А у вас че, гей-пати было? Че за прикид, мужик?       Милко чуть наклоняет голову, как принц, которого только что назвали "ряженым шутом из глубинки", но не отвечает. Просто улыбается. Опасно. Улыбка Милко — это как блестящий нож: красиво, но лучше не шутить.       Я машу рукой:       — Он дизайнер. Ему всё можно. Креативные люди, знаете ли, думают не мозгами, а эстетикой. А тот в платье, что к вам попал, — это вообще президент модного дома "Зималетто". Проиграл пари. Пришлось… ну, вы сами видели.       — Аааа! — понимающе закивал Смирнов, как будто ему самому пару раз приходилось проигрывать споры и ходить в "наряде клоуна" по рынку. — Пари — это святое.       — А что конкретно сделал господин Жданов? — вмешался Милко, выгибая бровь так, будто собирался оформить донос с золотым кантом.       — Да протаранил нашу тачку, — нехотя признался Смирнов. — А потом еще подрался с пацанами, когда пытался смыться. Шустрый, зараза. Как уж. Только и слышали "Да я ща всё объясню! Я модный!"       Я хлопнула себя по лбу: “Ой, дебил”. Серьезно. Иногда кажется, что его нужно водить на поводке и с бумажкой: "Если потерялся — не возвращайте."       Смирнов покосился на меня.       — А вы ему жена, что ли?       — Я?! — у меня чуть глаз не дернулся. — Боже упаси! Это мой шеф. Причем временами — в худшем смысле этого слова. Как мы можем договориться, чтобы забрать его сейчас? — продолжила я, выпрямляясь. — Его дома невеста ждет. Уже, наверное, рвёт себе маникюр зубами. Он с ней как раз говорил, когда врезался в вашу машину.       Смирнов, будто опомнившись, выпрямился сам.       — Ааа, невеста — это святое. — Видимо, у него универсальный принцип: “Если кто-то кого-то ждет — надо прощать всё, кроме налогового мошенничества.”       Он достал бумажку, карандашом начал царапать цифру. Протянул нам, понижая голос до заговорщического:       — Вот сумма вопроса. Или ждёте до утра. Но тогда будет сложнее, протокол, бумажки, дежурный будет не такой добрый, как я.       Я вздохнула, кивнула. Ну конечно, лучше откупиться и забрать это ходячее недоразумение домой, пока он не начал лекции о моде в СИЗО читать. Хотя… может, именно это и будет ему настоящим уроком?       Но нет. Мы же добрые. Пожалуй, слишком.       Я уже засунула пальцы в кошелек, намереваясь отдать половину своей зарплаты, выданной в фантиках от "Зималетто", за свободу нашего вечно попадающего в передряги Жданова. Но тут Милко — как джентльмен времен, когда мужчины еще рубились на шпагах за честь дамы, — мягко, но решительно придержал меня за руку.       — Я сам. — сказал он коротко и достал пачку купюр, как будто только что продал коллекцию своих галстуков на Sotheby’s.       Ну вот, опять. Чувствую себя одновременно Золушкой и туфелькой — вроде всё хорошо, но где я вообще в этой сказке?       — Ведите. — скомандовал он уже совсем другим голосом. Голосом, в котором звучало: “Я видел дерьмо. И сейчас опять увижу.”       И правда.       Когда нас провели в комнату, где временно обитали "вчерашние герои", перед нами предстала сцена, от которой у меня аж помада пошла трещинами.       Жданов. В платье. В углу. Вокруг него — натуральный забор из мужиков: в спортивках, кожанках, с бородавками и зэковскими наколками. Классика жанра: один — ласковый, другой — настойчивый, третий — романтичный, но в той манере, где романтика заканчивается фразой "тебе понравится, малышка."       — Ах ты такой сладкий!       — Пирожочек ты наш гламурный!       — Тебе так идет это платьице, Красная шапочка!       — Мы тебе сейчас по бырику присунем! Тебе понравится!       Да это не изолятор, это какая-то пиратская версия "Тюремного Бала" от Вог. Один гладит его по коленке с видом, как будто проверяет спелость дыни. Второй — с прищуром сомелье тискает бедро, третий... Господи, третий реально лезет целоваться.       А Жданов сидит, как человек, переживший экзорцизм и глотнувший нечаянно душу демона. Глаза в пол. Под глазом — фингал, такой благородный, насыщенный… в оттенке “индиго страдания”. Он явно пытался отбиваться, но понял, что сопротивляться коллективному хоррору — себе дороже.       Я уже почти выкрикнула “ЗАНАВЕС!”, как Смирнов резко гаркнул, разгоняя эту сцену:       — Так, мужики, разошлись! Развлеклись и хватит! За принцессой пришли!       Всё — как ветром сдуло. Разлетелись. Только один по привычке ещё раз шлёпнул Жданова по попе на прощание. Милко тихо зашипел сквозь зубы.       А Жданов… Жданов взлетел с лавки, как с катапульты, и бросился к решетке с такой страстью, будто это был последний вагон поезда “Всё ещё можно исправить.”       — Наконец-то! Побыстрее нельзя было?! — завопил он.       — Подождите, участковый Смирнов. — прищурилась я. — Похоже, шефу понравилось. Может, всё-таки оставить его до утра? Пусть… как бы это сказать… отдохнёт?       Жданов затрясся всем своим накачанным телом.       — Катя, стойте! Простите дурака! Только заберите меня отсюда! — у него голос дрожал, как студень на похмелье.       Милко закатил глаза:       — Жданов, ты не меняешься. Ни в каком состоянии. Ни в каком платье.       И сказал это с таким благородным упреком, как будто сейчас собирался выпороть его веером из перьев павлина.       — Так что, выпускать его? — уточнил Смирнов, теребя ключи, будто ждал команды с небес.       Я вздохнула.       — Да. Выпускайте болезного. Мы сегодня добрые. И великодушные. И вообще — спасаем Жданова уже не в первый раз, что символизирует начало конца.       И вот — скрежет ключа, хлопок двери, а потом… Жданов вываливается в наш мир, как кот, вытащенный из ванны. Весь мокрый (в прямом и моральном смысле), в платье, с фингалом и ощущением, что жизнь его где-то надурила.       А у нас, похоже, вечер только начинается.