Предательство Творца | Воспоминания Аззазеля

      «Зал Творца не был залом в привычном понимании. Он не имел стен, потолка, колонн — лишь бесконечное сияние, расползающееся, как рассвет, ещё до того, как рождается день. Пространство не подчинялось времени. Здесь не было «до» и «после» — всё происходило одновременно, как мысль, замершая в вечности.       Пол, если его можно было так назвать, был гладким, словно вода без ряби. Он не отражал тело — только суть. Кто ступал на него, видел не себя, а то, кем был в глазах Создателя. Воздух вибрировал тишиной. Она не успокаивала — она разоблачала.        Здесь невозможно было солгать, приукрасить, уклониться. Само присутствие Творца выжигало маски. Чем сильнее ты пытался сохранить свою форму, тем отчётливее она рассыпалась. В центре возвышался Трон. Он не был вырезан из золота или камня — словно образовывался из света, как сердце этой нематериальной пустоты. Его нельзя было увидеть целиком — взгляд сам отворачивался, отказывался понять. Он слишком много знал.

Творец не говорил.

Он просто присутствовал.

С ним не вели беседу — перед ним раздевались до самой души.

Всё, что ты хотел бы скрыть, уже было открыто.

Всё, что надеялся объяснить, было уже понято — и оценено.

      Каждый ангел, ступивший сюда, чувствовал, как от крыльев осыпались перья, как внутри гасло пламя, оставляя лишь пепел истины. Слова, произнесённые здесь, не исчезали. Они вплетались в ткань этого места — вечным шрамом, сияющей трещиной на гладкой поверхности его воли.       Тот, кто стоял перед Творцом, ощущал не власть — а необходимость. Словно этот Свет не выбирал, а исправлял. Он не спасал. Он приравнивал к порядку. Порядок был безжалостным». — Аззазель       Именно таким мы, высшие ангелы, знали зал Творца. Место, где когда-то представляли нашего брата — Асмодея. Честного, великого и открытого, сына и наследника Господа, которому суждено было унаследовать престол. Теперь же — предателя, изгнанника и еретика, ожидающего смерти в пучинах Бездны.       Мы не могли смотреть, как брата бросают на верную смерть. С тяжестью в груди и сомнениями, разрушающими веру, мы пришли в зал.       Я, Аззазель, младший брат Асмодея, вышел вперёд и преклонил колено. Не из смирения — из боли. — Отец… — мой голос эхом разнёсся по сияющему безвременному залу, — почему? — Свет молчал. — Почему тот, кто учил нас отличать истину, кто сражался за твоё слово — был предан и осуждён? Он не стремился к власти. Он искал правду. Почему отвернулся от него, даже не выслушав?

Я поднял взгляд.

И понял — я ошибся.

Я посмотрел на Трон. На то, на что нельзя было смотреть.

Свет не злился — он калечил. Взгляд в его суть был не вызовом, а осквернением порядка.

И Свет ответил — дрожью в основании бытия; волна прошла сквозь меня, выжигая сомнения вместе с волей. Я дрогнул, но не отступил. — Ты хочешь, чтобы мы молчали? — её голос прозвучал как звон колокола на краю мира. — Что мы сделали, чтобы заслужить молчание? Асмодей — наш брат! Он был честен, светел, как никто. Если ты отвергаешь его, то, может быть… отвергаешь и нас? — Неожиданно проговорила Лизз, сделав шаг вперёд, подняв взгляд на трон. — Она дрожала, но не отступала.

За её спиной — другие. Молча думали то же.

Свет знал их мысли.

Он не ответил.

Он вынес приговор.

      Сияние вспыхнуло — не как свет, а как меч, обнаживший ложь, что таилась в нас. Маски сорвались. Крылья вспыхнули багровым пламенем. Один за другим мы падали, охваченные жаром, что прожигал не плоть, а память, веру, суть.       Я видел, как Лизз кричит — не от боли, а от несправедливости. Как её белые перья превращаются в золу, рассыпающуюся по вечному залу. Мы были сожжены — не за бунт, а за сомнение.

***

«Кто возлюбил изгнанника — изгнан сам.

Кто осмелился думать — будет наказан.

Кто поднял глаза — падёт вниз».

— Творец

***

      Нас не изгнали — нас вырвали, как больной орган из тела света. Падение было безмолвным. Свет отступал — вместе с ним и всё, что мы знали. Крылья тлели. Сознание дробилось. Ни гнева. Ни прощения. Ни смысла.       Очнувшись, мы оказались в холодной, влажной пещере. Стены покрыты мхом и древними трещинами, сквозь которые просачивался тусклый свет.       Перед нами стоял он — палач Эдема, жестокое создание Света и порядка — Минотавр. Его массивное тело было украшено ржавыми оковами, глаза горели яростью и решимостью.