Часть 1

Треск стекла под тяжелыми ботинками отдается в ушах гулко, почти раздражающе. Элизабет сжимает ремень рюкзака, поправляя автомат за спиной. Когда-то здесь, в старом спорткомплексе, проходили сборы военных. Теперь — только трупы, разруха и запах гнили, въевшийся в бетон и память. Солнце скользит по разбитым окнам, отбрасывая тени на стены, исписанные «SOS» и следами крови. В этой тишине даже собственные шаги кажутся слишком громкими. Элизабет останавливается у стены, где когда-то, наверное, висели мишени. Теперь — дыры, выбоины, куски гипсокартона. Она прислушивается. Где-то вдалеке — тихое шуршание, будто кто-то медленно пробирается по завалам. Рука инстинктивно тянется к автомату, но из-за рухнувшей перегородки вдруг выходит кто-то. Рост выше среднего, массивный, в военной куртке и с грязным лицом. — Стоять, — резко бросает она, направляя оружие. — Эй, спокойно, — голос низкий, но без угрозы. — Я не враг. Он поднимает руки. Пыль падает с его волос. Элизабет прищуривается. Лицо смутно знакомое — видела его мельком в одной из групп выживших в соседнем районе. Имя... Коул, кажется. — Чего хочешь? — сухо спрашивает она. — Ищу припасы. И людей, — он оглядывает помещение. — Ты одна здесь? — А тебе-то какое дело? Коул хмыкает, не подходя ближе. — Просто обычно в одиночку долго не живут. Но ты, похоже, не из «обычных». — Глазастый, — с холодной усмешкой отвечает Элизабет. — Не лезь ко мне, и не придётся проверять, как я справляюсь одна. Он наклоняет голову, в глазах — вспышка чего-то похожего на интерес. Или раздражение. Может, и то, и другое. — Ладно. Видел склад в подвале, может, там остались аптечки. Предлагаю зачистить вместе — не ради дружбы, а ради шанса остаться в живых. Она долго молчит. Потом опускает оружие, но взгляд не отводит. — Один раз. Без глупостей. Коул усмехается. — С тобой, похоже, по-другому и не получится. Их взгляды встречаются. Не доверие, не симпатия — но искра. Та, что всегда загорается между двумя упрямыми, ломанными душами. Они спускаются в подвал через покосившуюся металлическую дверь. Ступени скользкие от сырости и старой крови. Внизу темно, воздух тяжёлый, будто застоялся здесь с начала конца света. Фонарик Элизабет выхватывает из тьмы разбросанные коробки, перевёрнутые стеллажи и тени, которые хочется не замечать. — Ты слышала? — шепчет Коул, напряжённо всматриваясь в дальний угол. Элизабет кивает. Где-то за перегородкой слышен хрип. Монотонный, неестественный. Тот самый, от которого по спине пробегает ледяная дрожь. — Один, — шепчет она. — Может быть. Может, и нет. Коул достаёт мачете. Элизабет наготове — автомат в руках, дыхание замедлено. Они переглядываются, и без слов он кивает. Она привыкла действовать одна, но в этом взгляде — то самое понимание, которое бывает у людей, много раз стоявших на грани. Коул резко отталкивает дверь — скрип, стук — и зомби бросается в их сторону. Элизабет стреляет, пуля сносит тварь с ног. Но за ней — ещё один. И ещё. Четверо. Нет, пятеро. — Назад! — кричит Коул, отталкивая её к лестнице. Элизабет рычит от злости, врываясь в ближний бой. Прикладом — в висок одному, ножом — по шее другого. Коул прикрывает её спину, двигается чётко, без суеты. Он знает, что делает — и ей это чертовски не нравится. Через минуту всё кончено. Тишина. Кровь на полу. Они дышат тяжело, переглядываются в полумраке. — Ты цела? — спрашивает Коул. — Не дождутся, — она вытирает кровь с лица. — Ты неплохо дерёшься. Не ожидала. — А ты слишком хорошо, — отвечает он, усмехаясь. — Прямо как будто всё это... не впервой. Элизабет резко отворачивается. — У нас всех прошлое. Просто у меня — погрязшее в крови. Коул кивает. Молчит. Уважительно. Эта тишина — лучшая реплика за всю встречу.

***

Ночь накрывает Академию, будто грязное одеяло — тяжёлое, сырое, давящее. В уцелевшей части старой библиотеки Элизабет и Коул находят укрытие. Пыль висит в воздухе плотным слоем, запах гари, разложения и старых книг цепляется к коже. Здесь неуютно, но хоть не под открытым небом. Они не говорят. Не нуждаются в словах, не хотят. Каждый занят собой. Элизабет сидит у стены, чистит нож, проверяет автомат. Движения чёткие, отточенные, почти машинальные. Коул роется в углу, находит старую керосиновую лампу. Несколько щелчков спичкой — и в тишине вспыхивает огонёк. Свет расползается по полу, отбрасывает длинные тени. — Будем дежурить по очереди, — говорит Элизабет, не поднимая взгляда. — Ты первая, — короткий ответ. Без эмоций, без обсуждений. Она кивает. Не потому, что доверяет, просто... споров не хочет. Слишком устала. Коул устраивается в углу, закрывает глаза. Элизабет знает, он не спит. Они оба не спят. Нервное напряжение повисло в воздухе. Чуть что — вспыхнет. Проходит, может, час. Может, больше. Ветер завывает снаружи, где-то вдалеке стучит кусок железа о бетон. Элизабет встала, ходит вдоль стены. Не может усидеть. Мысли мешаются — воспоминания, обрывки лиц, запахи прошлого. Руки чешутся от желания просто уйти, идти куда угодно, лишь бы не сидеть с ним в этом замкнутом аду. Она чувствует взгляд. Острый, тяжёлый. Коул наблюдает. — Что уставился? — бросает резко. — Просто пытаюсь понять, как ты до сих пор не сгорела от злости, — отвечает он спокойно. — А ты что, спец по характеру? — Нет. Но ты — ходячее недоверие в сапогах. Забавно смотреть. Элизабет скривилась. — Лучше быть недоверчивой, чем дохлой. — Справедливо, — кивает он. — Хотя, если ты будешь и дальше смотреть на всех, как на врагов, однажды не успеешь отличить настоящего. Она замолчала. Не потому что согласна — просто устала. От него, от мира, от себя. И всё-таки... в этих словах есть зерно. Маленькое, раздражающее, но живое. — Я не твой друг, Коул, — произносит она глухо. — Да вроде бы и не просился, — он усмехается. Пламя лампы колышется. Тени на стенах двигаются, будто следят. Элизабет отворачивается. Мир стал чужим. Каждый шаг — борьба. Каждый человек — риск. И Коул, с его спокойствием и дерзостью, — не исключение. Но всё же... хуже, чем полной одиночке, с ним пока не стало. Ночь тянется бесконечно. И никто не знает, доживут ли до утра.