Часть 14

Элизабет возвращалась в дом, будто пробираясь сквозь густой туман. Тело не слушалось, движения были медленными, словно в воде. В ушах отдавались слова Ллойда: — Пора уходить. Домой. "Домой…" Она будто прокручивала это слово снова и снова, но оно казалось чужим, искажённым, как будто вырванным из другой жизни, которая давно умерла. Этот дом в чаще леса, временное убежище, в котором они скрывались последние дни, никогда не станет для неё настоящим домом. Он слишком пропитан страхом, слишком много боли здесь осталось на стенах, на полу, в воздухе. Слишком много крови. Проходя по комнатам, она словно не замечала, как остальные медленно, по одному, растворяются в тенях дома. Кай — бледный, измождённый, словно потерянный мальчишка — исчез в дальней комнате, даже не взглянув в её сторону. Ния, дрожащая от усталости и шока, крепко прижималась к Джею. Он, в ответ, осторожно провёл рукой по её спине и бережно, как хрупкую фарфоровую статуэтку, увёл её прочь. Коул... Их взгляды пересеклись на долю секунды. В его глазах — немая буря. Сдержанная ярость, отрешённость, и что-то ещё, что она не решалась называть. Может, сожаление. Может, боль. Он молча отвернулся и поднялся по лестнице на второй этаж. Ни слова. Ни жеста. Лишь тишина. И это было больнее, чем любое прощание. «Может, так и лучше», — подумала она, машинально направляясь к задней двери. Близость в этом мире — слабость. Опасность. Роскошь, за которую слишком высокая цена. Она уже заплатила за чувства слишком дорого. Во дворе тянуло сыростью. Старая кабинка летнего душа едва держалась на ногах. Внутри пахло древесиной, ржавчиной и влагой. Она включила воду — ледяная, как сама смерть. Но она не дрогнула. Пусть обжигает. Пусть вымывает всё до костей. Вода ударила по телу. Ледяные струи стекали по её коже, оставляя за собой розоватые следы. Кровь, грязь, пепел — всё смывалось, капля за каплей. Но не вина. Не боль. Она стояла, прижавшись лбом к стенке душа, чувствуя, как каждый мускул её тела кричит от усталости. Перед глазами снова всплывали лица. Мать. Отец. Дерек. Крики. Пламя. Запах горящего мяса и хрустящих костей. Чужие глаза, полные ужаса. Её собственные руки, сжимавшие нож. Слишком много. Элизабет всхлипнула — коротко, почти беззвучно, но горло тут же перехватило. Гнев всколыхнулся внутри. Рвущий, горячий, едкий. На вирус. На людей. На себя. Почему именно она выжила? Почему она должна убивать, снова и снова? Кто она теперь? Её руки задрожали, но она сжала кулаки. «Нельзя. Не сейчас. Не здесь.» Она знала: сломаться — значит подвести всех. Сломаться — значит умереть. А она ещё не готова умереть. Ещё слишком многое зависит от неё. Когда вода перестала быть ледяной, и кожа начала неметь, Элизабет, наконец, вышла из душа. Завернулась в старое полотенце, которое больше походило на мешковину. Пробираясь обратно в дом, закуталась в плед, насквозь пропахший дымом, но хотя бы тёплый. Она села у окна. За стеклом — ночь. Тихая, но не спокойная. Элизабет смотрела на свои руки. Шрамы. Татуировки. Загрубевшие костяшки пальцев. Раньше эти руки знали ласку, заботу. Сейчас они знали только, как держать оружие. Как лишать жизни. Руки убийцы. Руки выжившей. Но внутри, где-то глубоко, там, где ещё не добрался страх — всё ещё жила надежда. Тихая. Едва заметная. Как огонёк свечи в ветреную ночь. Она закрыла глаза и прошептала едва слышно: — Когда-нибудь… я снова стану собой.

***

Элизабет взяла на себя ночное дежурство. Она не спорила, не спрашивала, просто встала у окна, когда остальные отправились спать. В доме было тихо, будто само пространство затаило дыхание после кошмара лагеря каннибалов. Тишину нарушало лишь редкое потрескивание дров в печи да редкие скрипы, будто стены сами пытались переварить увиденное за день. На террасе было прохладно. Лиз закуталась в старый шерстяной плед, запах которого впитался в ее память — смесь дыма, хвои и чего-то едва уловимо домашнего. Она устроилась в скрипучем кресле-качалке, уставившись в темноту, словно там, за деревьями, мог притаиться ответ на её внутренний надрыв. Звёзды, тусклые и разбросанные, едва пробивались сквозь плотные облака. Где-то вдалеке ухнула сова. Лес будто дремал, утомлённый этой бессмысленной бойней, как и люди в доме. Около пяти утра небо начало светлеть. Горизонт приобрел грязновато-серебристый оттенок, словно кто-то провёл кистью по холсту, не решаясь добавить цвета. Элизабет нащупала в кармане зажигалку, вытащила мятую пачку сигарет. Щёлк — огонёк. Первый вдох — горький, обжигающий. Как пощёчина, чтобы не уснуть. Она зажмурилась на мгновение, позволяя дыму обволакивать лёгкие. Тёплая кружка с крепким чёрным кофе обожгла пальцы. Настоящая роскошь в этом мире. Горечь помогала не думать. Позади что-то скрипнуло. Ступенька. Потом снова. Она не обернулась — просто замерла, напряглась, мысленно прикидывая расстояние до ножа на поясе. — Не спится? — хриплый, знакомый голос нарушил молчание. Коул. Она не удивилась. Просто затянулась сигаретой и выдохнула дым в бледную пустоту предрассветного воздуха. Он подошёл ближе, остановился у перил, оперся на них локтями. Молчал. Потом сказал, лениво, будто беззаботно: — Красиво у вас тут. Почти как дома. Если бы не зомби и маньяки-людоеды, можно было бы остаться. Элизабет усмехнулась, не отрывая взгляда от леса. — С тобой где угодно — как дома. Адский уют. Он хмыкнул. — Всё такая же колючая. — А ты всё такой же раздражающий. Коул сел на край террасы, рядом с креслом, вытянув ноги. Между ними повисло молчание, густое, как туман. Только шелест листвы и треск веток в лесу где-то вдали напоминали, что мир ещё дышит. — Что тебе надо, Коул? — наконец спросила она, не глядя в его сторону. — Просто решил составить тебе компанию. Не люблю дежурить один. — Я не просила. — А я и не спрашивал. Он достал сигарету, щёлкнул зажигалкой. Пламя на секунду высветило его лицо — усталое, небритое, исполосованное мелкими ссадинами и тенью боли. Он молчал некоторое время, потом выдохнул: — Ты молодец, знаешь? В лагере. Хладнокровно, чётко. Почти без ошибок. Почти… — Это моя работа, — отозвалась Элизабет резко, почти отрывисто. — Не ври мне, — Коул повернулся к ней. — Я видел. Видел, как тебе было страшно. Видел, как руки дрожали, когда ты перерезала тому ублюдку глотку. Лиз нахмурилась. — Ты ничего не видел. — Видел. Просто ты хорошо это прячешь. От других. От себя. Но я-то знаю. Она резко повернула к нему голову. — И какая же я, по-твоему? Он придвинулся ближе, так что она могла уловить запах табака, крови и лесной сырости на его коже. Их плечи почти соприкасались. — Ранимая. Испуганная. Но сильная. Проклято сильная. — Перестань. — Что — говорить правду? Хочешь, чтоб я снова врал? Что ты — машина? Без страха, без боли? — Перестань лезть ко мне, Коул. Он рассмеялся. Хрипло. Тихо. Будто самому было больно. — А я и не лезу. Просто… не могу стоять в стороне и делать вид, что мне всё равно. — Между нами ничего не было, — отрезала она. — Это… это была ошибка. — Не ври. Не мне. Не себе. Он наклонился ближе, прошептал почти у самого уха: — Я чувствую, как тебя трясёт рядом со мной. Не от страха. От того, что тебе не всё равно. Элизабет вздрогнула. Отстранилась, почти рывком. — Ты ошибаешься. — Нет. Просто ты боишься. Боишься снова кому-то довериться. Боишься, что если откроешься — тебя предадут. Опять. — Хватит. — Что, больно слышать? Или потому что это правда? — Просто… оставь меня в покое. — Не могу, Лиз, — он покачал головой. — Ты сидишь во мне, как заноза. И чем глубже я тебя выталкиваю — тем больнее становится. Она закатила глаза. — Пройдёт. Всё проходит. — Нет, не пройдет. Я знаю это. Ты сама скоро в меня влюбишься. Вот увидишь. Она сжала губы, молча отвернувшись. Рассвет всё сильнее окрашивал небо, серебро превращалось в розовое золото. Словно мир пытался воскреснуть. Словно напоминал: всё ещё может быть иначе. Коул смотрел на неё, не отрываясь. В его взгляде было столько всего — боль, обида, привязанность, страх. И отчаянная надежда. Элизабет тихо, почти шепотом, сказала: — Просто заткнись, Коул. И дай мне спокойно дежурить. Элизабет чувствует на себе его взгляд даже тогда, когда он исчезает за дверью. Коул идет в душ, и вскоре слышится плеск воды, льющейся в металлический таз — смывает кровь, копоть, остатки кошмара, прилипшего к коже и сознанию. Теплая влага, вероятно, уже стекает по его плечам, по спине, смывая следы очередного выжитого дня. А её тело… помнит его прикосновения. Тяжесть взгляда. Жар кожи, которого не должно было быть, но он остался — под кожей, в мыслях, в снах, от которых она просыпается, стиснув зубы. «Хватит,» — мысленно одергивает себя Элизабет, бросая в огонь очередной окурок. Она натягивает плед повыше, будто пытается скрыться в нём, как в броне. Нужно держать голову холодной. Нужно быть настороже. Здесь нет места чувствам. Ни к нему, ни к кому-либо ещё. За горизонтом медленно, нехотя, рассеивается ночь. Первая блеклая полоска рассвета ложится на верхушки деревьев. Тишина сгущается перед пробуждением — та самая зыбкая минута перед тем, как день ворвется в их убежище со всей своей сырой, тревожной реальностью. Шаги. Мягкие, вялые. Скрип половиц. Кто-то проснулся. Элизабет поднимается, стряхивая с себя остатки сна и мыслей. Оставляя их там, на террасе, вместе с последней выкуренной сигаретой. В доме пахнет жареным хлебом — не булками, конечно, просто хлебом на костре, с потрескавшейся корочкой. Пахнет чем-то похожим на кофе — жжёные зерна с прошлой вылазки, вареные в старом эмалированном чайнике. Но этот запах — это жизнь. Иллюзия нормального утра. Почти как раньше. На кухне хлопочут Ния и Джей. Она слышит их тихий шепот, стук ножа по доске, журчание воды из бочки. Остальные начинают подтягиваться — кто с залипшими от сна глазами, кто сразу с оружием через плечо, будто даже сон не смог выбить из них тревогу. Один за другим садятся за стол — большой, скрипучий, деревянный, давно ободранный, но всё ещё надёжный. Как они сами. Завтрак проходит почти в молчании. Каждый греет руки о кружку, медленно пережёвывая еду, и слушает собственные мысли. После еды мужчины расходятся — кто проверять границы, кто осматривать запасы в сарае, кто просто хочет побыть наедине. В доме остаётся уютная полутьма и тишина, нарушаемая лишь плеском воды в раковине. Элизабет моет посуду, погрузившись в автоматическое движение. Её мысли рассеяны, будто вода в глиняной чаше. Ния тихо подходит сзади и кладёт ладонь ей на плечо. Теплая. Поддерживающая. — Как ты? — её голос мягкий, почти не слышный. Элизабет не оборачивается. Вода в раковине мутнеет от остатков еды. — Нормально. Как и все. Пытаюсь не сойти с ума, — выдыхает она. — Я понимаю, — Ния чуть сильнее сжимает её плечо. — Это был ад. — Ты даже не представляешь… — Элизабет замирает на полуслове, опуская взгляд в глубину раковины. Ния молча обнимает её сбоку, не давит, просто присутствует. Дает ту редкую форму поддержки, которая не требует слов. — Всё будет хорошо, Лиз, — тихо говорит она. — Мы справимся. Вместе. Элизабет кивает, но взгляд её стеклянный. Она хочет верить, хочет, чтобы эти слова что-то значили. Но внутри живёт знание: мир больше не работает по правилам "хорошо" и "вместе". В нем остались только "сейчас" и "выжить". Но в глазах Нии — искренность. Теплота. Сочувствие, не показное, не надуманное. И Элизабет впервые за долгое время чувствует себя не одинокой. — Слушай, — говорит Ния после короткой паузы, аккуратно переходя на другую тему, — на следующей вылазке… нужно бы взять кое-что из женского. Ну… ты понимаешь. Прокладки, обезбол, мыло хотя бы. Лекарства. Тампоны, если повезёт. Элизабет чуть улыбается. — Конечно. Составлю список. Посмотрим, что осталось в ближайших аптеках. Или хотя бы в каких-нибудь заброшенных домах. — Спасибо, — с облегчением выдыхает Ния. — Я просто… ну, не знаю. Неловко как-то. Смешно, да? В мире, где мы вчера убивали каннибалов, мне неловко просить о прокладках. — Не стоит, — Элизабет отмахивается. — Это жизнь. Это мы. Это важно. Они продолжают говорить. О странной боли в спине, о том, как невыносимо носить рюкзак, когда у тебя первый день, о том, как не хватает горячей ванны и нормального белья. Эти разговоры — почти священные. Женские. Тёплые. Личное становится объединяющим. И в этих словах — не слабость, а сила. Они переходят к более практичным вопросам: еда, вода, новые тропы, заброшенные поселения, возможные ловушки. Дом кажется безопасным, но слишком многое вокруг напоминает, что это — временное укрытие, а не крепость. Ния вдруг понижает голос, опирается на край стола: — Слушай, Лиз… Я знаю, может, не моё дело, но… Коул. Элизабет напрягается. Не поворачивается. Стирает очередную тарелку чуть быстрее. — Что с ним? — Он странный. Слишком тихий, слишком… наблюдательный. Я не знаю, что между вами, но иногда он смотрит так, что у меня мурашки. — Он не опасен, — быстро отвечает Элизабет. — Просто… сложный. — Сложный — это одно. Но он... будто бы всё просчитывает. И держится особняком. У него свои правила. — Может, он просто не умеет по-другому. Мы все сломались по-своему, — Элизабет опускает посуду в воду. — И, честно? Я больше боюсь тех, кто улыбается без причины. — Может быть, — Ния пожимает плечами. — Но будь осторожна, Лиз. Я не хочу, чтобы тебя обидели. Не только он. Никто. Элизабет слегка усмехается, отбрасывая мокрые волосы со лба. — Я сама кого хочешь обижу, — хрипло говорит она. Ния отвечает ей лёгкой, тёплой улыбкой. — Я знаю. Но всё равно — береги себя. В этот момент из гостиной раздается голос Джея — громкий, встревоженный: — Девчонки! Нам нужна ваша помощь! Они обе оборачиваются. Сердце Элизабет сразу начинает биться быстрее. — Похоже, у нас гости. Элизабет и Ния переглядываются — короткий, немой обмен взглядом, полный настороженности. Внутреннее напряжение моментально поднимается: слишком уж часто последние крики означали беду, слишком редко — что-то хорошее. Они быстро выходят из кухни, пройдя по тёплому деревянному полу. И тут... замирают на пороге гостиной. Посреди комнаты, в самом центре, с важным видом и радостным блеском в глазах стоит... собака. Огромная овчарка. Шерсть густая, чёрная с глубокими рыжими подпалинами, лапы широкие, мощные, хвост метёт воздух с восторгом. Уши подняты, глаза блестят умом, преданностью — и чем-то, чего они уже почти забыли в этом мире: доверием. Рядом с псом мечется Джей, буквально светясь от восторга. Он хлопает животное по бокам, гладит за ушами, смеётся — настоящий ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. — Да вы только посмотрите на него! — восклицает он, озарённый какой-то почти святой радостью. — Это же Раф! Он теперь с нами, правда, малыш? Ты с нами, да? Раф, словно поняв, о чём речь, резко оборачивается к Джею и с громким радостным фырканьем лижет его лицо. Джей смеётся, как не смеялся уже, наверное, год. Без страха. Без боли. По-настоящему. Остальные члены группы стоят вокруг в молчаливом оцепенении. Кто-то держит оружие в руке, но уже не направляет — только сжимает крепче, как будто не веря, что это просто собака. Кто-то глядит на Рафа с сомнением, кто-то с настороженностью. Элизабет замечает, как Коул, стоящий у стены, скрещивает руки на груди и чуть прищуривает глаза — хищно, оценивающе. — Ну что вы такие кислые? — не унимается Джей. — Это же Раф! Наш Раф! Он теперь часть команды! Он встает рядом с псом, кладёт руку ему на загривок, словно демонстрируя, что тот уже с ними. Собака при этом ведет себя спокойно, не лезет ни к кому, не проявляет агрессии. Только иногда склоняет голову вбок, словно прислушивается. Или читает по лицам. — Где ты его взял? — наконец спрашивает Коул, его голос низкий и настороженный, как выстрел без эха. — Он сам пришёл, — Джей пожимает плечами, будто это самое обычное дело. — Я вышел на улицу по нужде, гляжу — сидит у двери. Прямо смотрит. Как человек. Ни страха, ни вражды. Просто... будто знал, куда идти. Ну как я мог прогнать его? Коул не отвечает. Только молча наблюдает, а в его глазах мелькает тень — то ли интерес, то ли беспокойство. — Он точно наш, — продолжает Джей, словно оправдываясь. — Умный, послушный. Сильный. Я уверен, он будет нас защищать. Слышите, ребята? Это не просто собака. Это шанс. Ния усмехается и медленно приближается, глядя на Рафа с интересом. — Хороший мальчик, — говорит она. — Красивый. Только вот… Джей, ты помнишь, что у нас еды едва хватает? Ты привёл целую голодную пасть. — Не волнуйся! — Джей отмахивается. — Я сам буду делиться. И он, я уверен, может охотиться. Он ведь не просто так выжил. Глянь на него! Он как танк! Раф будто в ответ гавкает один раз — негромко, но уверенно, и начинает обнюхивать комнату, будто проверяя периметр. Элизабет хмыкает скептически. — Ладно, — говорит она, в конце концов. — Пусть остаётся. Джей расплывается в улыбке, но Элизабет поднимает палец: — Но ты отвечаешь за него. Полностью. Кормить, поить, убирать за ним, следить, чтобы не лез в запасы и не метил углы. Это твой пёс — твоя ответственность. — Есть, капитан! — Джей салютует, как в каком-то фильме, и с энтузиазмом обнимает Рафа за шею. — Не подведу. Правда, мальчик? Раф тихо фыркает и садится рядом, будто понимая, что его приняли. В гостиной стоит оживлённый гул голосов. Группа, которая ещё недавно была погружена в тишину и мрачные мысли, теперь обсуждает Рафа, перебивая друг друга, будто это не постапокалиптический мир, а обычное воскресное утро в большом доме. Улыбки мелькают на лицах, кто-то шутит, кто-то осторожно протягивает руку к собаке, позволив себе секундную расслабленность. Ния, как всегда, сохраняет здравый скепсис и деловитость. Она сидит на краю дивана, сцепив руки в замок, но в голосе слышится мягкость — та, что появляется только тогда, когда она заботится о близких. — Прежде чем он окончательно станет членом семьи, — говорит она, пристально глядя на Рафа, — нужно его осмотреть. Клещи, раны, инфекции. Нам не хватало ещё какой-нибудь заразы в доме. А если у него гниющая рана под шерстью? Или блохи? — Я проверю! — вскакивает Джей, энергично хлопая себя по коленям. — Сейчас же! У меня был пёс в детстве, я помню, как это делается! Слушай, Раф, сейчас мы тебе пузико пощекочем, потерпи, ладно? Он уже тянет руку к собаке, когда раздаётся скрип двери — кто-то возвращается снаружи. Ллойд. Он заходит в дом, нахмуренный, с усталым лицом, в руках — кожаная сумка, набитая какими-то запчастями. Явно провёл утро, ковыряясь в механике. Он не поднимает голову, сосредоточен на мыслях. А на полу — невысушенная лужа, оставленная Рафом после радостной пробежки по комнате. Шлёп. — Ёб... твою мать! — голос Ллойда эхом отзывается в стенах. С грохотом он падает прямо на спину, сумка с лязгом отлетает в сторону. Все резко замолкают, обернувшись. Мгновение — тишина. Потом хохот. Сначала сдавленный, неуверенный. Потом громче, искреннее, как прорыв через бетон уныния. Смех разносится по комнате, волной захлёстывая всех. Даже Элизабет, стоящая у стены, чувствует, как у неё дёргаются уголки губ. Она прикрывает рот рукой, но глаза смеются. — Блядь… — бормочет Ллойд, поднимаясь на локти и глядя на влажное пятно под собой. Его лицо скривлено — смесь боли, злости и унижения. — Что за хрень тут вообще творится?! Это чьё?! Джей, побледнев, подбегает, неся тряпку и виноватое лицо одновременно. — Прости, Ллойд! Это Раф… он ещё не привык. Я сам всё уберу, честно! Он просто… волновался, понимаешь? Новый дом, много людей… Ллойд медленно поворачивает голову к Джейсу, утирая ладонью щёку, в которую врезалась одна из жестяных крышек сумки. — Смотри у меня, щенок, — бурчит он сквозь зубы. — Ещё раз я на этой хреновине поскользнусь — ты пойдёшь спать в будку вместе с ним. — Понял! — Джей кивает так быстро, что волосы на макушке разлетаются в стороны. — Всё будет сухо. И чисто! Клянусь! Пока он суетится с тряпкой, Раф, до этого сидевший смирно в углу, вдруг подходит к нему, прижимается боком и осторожно тычет мордой в его ладонь. Джей замолкает, тряпка повисает в руке. Он смотрит на пса, и в этот момент между ними происходит что-то почти невидимое: взаимное понимание. Раф будто извиняется. — Всё нормально, дружище, — шепчет Джей, почесывая его за ухом. — Все мы накосячили в первый день. Ллойд, всё ещё отряхивая штаны, фыркает и отходит к дивану, бросив мимолётный взгляд на Элизабет. — Смейтесь, смейтесь, — бормочет он. — Потом, когда собака начнёт срать по углам, вспомните мои слова. — Не начнёт, — спокойно отвечает Элизабет, скрестив руки. — Или Джей научится летать. Снова лёгкий смешок. Она смотрит, как Джей с осторожностью и старанием вытирает пол, а Раф, виновато поджав хвост, следует за ним, как тень. В этом есть что-то по-настоящему тёплое. Почти домашнее.

***

Элизабет стояла у входа в гостиную, скрестив руки на груди. Она молча наблюдала, как Джей, припав на одно колено, с озабоченным видом старательно оттирает тряпкой злополучную лужу. Ткань уже была мокрой насквозь, размазывая грязь по полу больше, чем убирая её. Рядом, опустив голову и виновато поджимая хвост, стоял Раф — огромный лохматый пес с черной шерстью и рыжими подпалинами. Он время от времени тыкался носом в руку Джея, словно пытался извиниться. На лице Элизабет промелькнула легкая усмешка. — Да он сам тут до вечера возиться будет, — пробормотала она себе под нос, потом громко добавила: — Ладно, горе-санитары. Я вам помогу. Рафа всё равно пора искупать — а то он у нас скоро как зомби пахнуть начнёт. Не приведи бог, кто решит, что он один из них. Джей, не скрывая облегчения, поднял голову и широко улыбнулся. — Правда, Элизабет? Было бы здорово! Я с этими лужами совсем замучился. Он, конечно, хороший мальчик, но, кажется, не понял, как тут всё устроено. — Привыкнет, — фыркнула она. — И ты с ним заодно. Ллойд, до этого молча стоявший в углу, фыркнул. Его штаны всё ещё были мокрыми на заднице после недавнего падения, и от его хмурого взгляда даже псу стало не по себе. — Не волнуйся, Ллойд, — Элизабет бросила в его сторону саркастическую улыбку. — После купания Раф будет пахнуть фиалками. Или… ну, чем обычно пахнет мокрая псина? — Сдохшей выдрой, — буркнул Ллойд, не оборачиваясь, и пошел прочь из комнаты, бормоча что-то неразборчивое про "бесполезную трату воды и нервов". Элизабет только пожала плечами. — Ну что, Джей, тащи ведро. И мыло где-то было — кажется, Ния припрятала. Полотенце тоже захвати, если не хочешь, чтобы у нас тут вся кухня потом в собачьей шерсти плавала. Рафа — за мной! Пес, будто поняв, что начинается веселье, радостно залаял и, виляя хвостом, поспешил за Элизабет. Джей метнулся в кладовку, а потом на задний двор, волоча за собой бочку на металлических колесиках, скрипящих с таким звуком, будто они собираются вот-вот отвалиться. У колодца Элизабет привычно взялась за ворот, поднимая ведро с тяжёлой прохладной водой. Руки у неё напряглись, мышцы на предплечьях чётко вырисовались под кожей. Она аккуратно перелила воду в бочку, поставленную под солнце, чтобы хоть немного нагрелась. — Нам понадобится ещё пару ведер, — сказала она, тяжело выдыхая. — Этой махине надо как минимум три промывания, чтоб всё это месиво из грязи, пыли и хто знает чего ещё смыть. — Поросёнок, не иначе, — отозвался Джей, присаживаясь рядом с Рафом и почесывая его за ухом. — Правда ведь, друг? Раф ответил довольным ворчанием и попыткой облизать его лицо. Когда бочка наполнилась, Элизабет выпрямилась и откинула с лица прядь волос. — Джей, ты держишь Рафа. Я буду поливать и тереть. Если найдёшь хозяйственное мыло, притащи его сюда. И, на всякий случай, приготовься — мы все сейчас будем мокрые как выжатые тряпки. — Принято, командир, — шутливо отрапортовал Джей, и побежал в дом. Минуту спустя он вернулся с Нией. Та держала в руках серый кирпичик мыла, морщась от его запаха. — Вы уверены, что это хорошая идея? — с сомнением спросила она. — Он же нас всех забрызгает… я в своей рубашке еще утром спать хотела! — Теперь спать будешь мокрая, — ухмыльнулась Элизабет. — Но чистая. Хочешь, стой подальше. Хочешь, помогай. Мы тут шоу устраиваем. — Ну уж нет, раз вы меня втянули… — вздохнула Ния и закатала рукава. Элизабет, наполнив ковш, начала аккуратно лить воду на Рафу на спину. Пес вздрогнул, но не вырывался — напротив, наслаждался, жмурясь и издавая довольное поскуливание. — Нравится тебе, да? — усмехнулась Элизабет. — Ну, держись. Сейчас тебя будут мыть с мылом. Как настоящего мальчика. Она начала тереть шерсть, вспенивая мыло, пока его густая шуба не стала белой от пены. Раф, довольный, подставлял ей бока и живот, виляя хвостом, и даже пытался лизнуть Джея, что, впрочем, едва не сбило его с ног. — Ну и вонючка ты был, — прокомментировала Элизабет, отмывая живот псу. — Теперь хотя бы будем знать, что рядом с нами не гниёт никакой труп. Раф виновато опустил уши. — Эй, не обижайся, — смягчилась она и провела ладонью по его мокрой голове. — Мы же тебя любим. Просто… ты ж большой. И вонючий. Но всё исправимо. Смех Нии и Джея наполнил двор. И как только Раф оказался весь в пене, он, не предупреждая, резко встряхнулся. Брызги полетели в разные стороны — в лицо, в волосы, на одежду. Элизабет отпрыгнула, но было поздно. — Черт! — выругалась она, стряхивая воду с куртки. — Я же говорила, что он это сделает! — А-ха-ха! — Джей смеялся, согнувшись пополам. — Ну разве он не чудо? Когда наконец вся пена была смыта, Раф выглядел как новенький. Его черная шерсть блестела под солнцем, рыжие подпалины стали ярче, а сам он стоял, гордо подняв голову, как будто только что вышел с обложки военной газеты. Элизабет с полотенцем в руках подошла и аккуратно вытерла псу морду. Он в ответ лизнул её в ладонь. — Хороший мальчик, — тихо сказала она, обнимая его за шею. — Очень хороший мальчик. Ния и Джей, тоже насквозь мокрые, стояли рядом, смеясь и обтираясь тряпками. В этот короткий момент, среди заплесневелых стен, звука воды и теплого солнца на лице, все трое почувствовали что-то давно забытое. Спокойствие. Семейность. Живое. И всё это — благодаря псу, который просто хотел немного ласки. И чуть-чуть — искупаться.