Часть 19

Солнце медленно клонилось к горизонту, заливая лес багровым, почти кровавым светом. Сквозь тени голых осенних деревьев прорывались золотые лучи, окрашивая сухую листву в алые тона. В другое время — до того, как мир превратился в руины, кишащие мертвецами, — этот закат можно было бы назвать красивым. Даже умиротворяющим. Но сейчас… сейчас он напоминал предсмертный отсчёт. Последнее прощание дня с жизнью, прежде чем на землю опустится ночь и начнётся настоящий кошмар. Элизабет шагала по узкой, заросшей тропе, стараясь идти бесшумно, но каждый хруст ветки под ногой отзывался в ней вспышкой тревоги. Они почти у цели. Ферма была всего в нескольких минутах пути. Казалось бы — пустяк. Три мили. Но в этом мире три мили могли обернуться вечностью. Или гибелью. Позади и по бокам раздавались шаги остальных — тихие, настороженные. Все были на пределе. За последние два часа они дважды замечали движения на горизонте — силуэты, не похожие на людей. Это были зомби. Но не обычные, нет. Эти двигались быстро. Слишком быстро. Их походка была рваной, неестественной, но в ней чувствовалась пугающая сила. Зейн говорил, что их укусы не просто заражают — они убивают почти мгновенно. Элизабет пыталась не думать об этом, но образы этих созданий всплывали в её голове вновь и вновь, размытые, искажённые, как ночные кошмары, вырвавшиеся наяву. Коул шёл рядом, как всегда уверенный, слегка нагловатый, но надёжный как скала. Его пальцы периодически скользили к кобуре, проверяя, на месте ли пистолет. Он бросил на неё косой взгляд и, ухмыляясь, боднул плечом: – Что, испугалась, киска? Элизабет не повернула головы. Она только сжала губы и продолжала идти, но глаза её метнулись в его сторону. – Я думал, ты у нас бесстрашная убийца зомби, – продолжил он, явно желая разрядить обстановку. – Неужели этот лес смог тебя напугать? Она наконец посмотрела на него, холодно и без тени улыбки. – Очень смешно, Коул. Просто заткнись, пока я не засунула твои шутки тебе же в глотку. Он рассмеялся — тихо, но всё же слишком звонко в этой тревожной тишине. – Ладно, ладно, – примирительно поднял руки. – Просто хотел сбить напряжение. Хотя… если честно, мне нравится, когда ты злишься. Такая горячая становишься… – Хочешь остаться один в лесу с "горячей" толпой заражённых? – усмехнулась она, всё же позволяя себе лёгкую улыбку. – Ага, вот так ты улыбаешься! – торжествующе прошептал он, обняв её за плечи на ходу. – Всё-таки умею я тебя растопить. Даже в апокалипсисе. Элизабет слегка прижалась к нему на секунду. Это был миг слабости, но и момент силы — потому что, несмотря на ужас вокруг, рядом с ним она чувствовала себя живой. – Спасибо, – выдохнула она, почти неслышно. – Всегда пожалуйста, – прошептал он в ответ, кивнув в её волосы. – Только потом отблагодари меня как следует, ладно? Я терпеливый, но не святой. – Только не сейчас, извращенец, – фыркнула она, отстраняясь. Но уголки её губ дрожали от улыбки. Коул снова хохотнул — громче, чем следовало. – Придурок! – шикнула на него Элизабет, оглядываясь. – Хочешь, чтобы нас услышали? – Расслабься, – махнул он рукой, – мы же не одни тут шумные. Вон, посмотри на этих голубков. Он кивнул вперёд, где Ния и Джей шли, держась за руки. Они переговаривались шёпотом, но даже издали было видно — тревога сжимала их сердца так же, как и остальных. – Они милые, – сказала Элизабет, глядя на них. – Держатся друг за друга, как за якорь. Я бы на их месте давно сошла с ума. – А я думал, ты одна из тех, кто сходит с ума по-своему. Тихо, с ножом в зубах и сарказмом в глазах. – Примерно так, – усмехнулась она. Коул всё ещё старался приободрить Элизабет, хотя сам чувствовал, как в воздухе сгущается напряжение. Тропинка начала выравниваться, редкие деревья уступали место холмам и редким кустарникам. Вдали, будто мираж, среди багровых оттенков заката замаячила цель — старая ферма. Силуэт дома, одиноко возвышающийся над полем, казался спасительным маяком посреди этого моря безысходности. – Видишь? – пробормотал Коул, слегка наклоняясь к Элизабет. Его голос стал мягче, тише. – Я же говорил. Всё будет в порядке. Скоро будем в тепле и безопасности… Может, даже подушку нормальную найдём, не из консервных банок и тряпья. Он прижал её плечом к себе, как бы невзначай, но в этом движении было больше заботы, чем в десятке слов. Элизабет молчала. Она смотрела на ферму, прищурившись, будто стараясь разглядеть, что скрывается за окнами. За этими стенами действительно могла быть безопасность. Тепло. Люди. Возможно, даже… нормальность. Она попыталась улыбнуться, но лицо оставалось напряжённым, как у солдата перед боем. – Ты не понимаешь… – прошептала она. – Мы слишком часто думали, что будет "в порядке". Каждый раз что-то шло не так. И каждый раз кто-то умирал. Коул обернулся к ней, посмотрел в глаза. Его взгляд на мгновение стал серьёзным, даже мрачным. – Тогда мы сделаем так, чтобы в этот раз было иначе, – тихо сказал он. – Кто-то должен это изменить. Почему бы не мы? Элизабет едва заметно кивнула. Она держалась. Благодаря ему. Благодаря им всем. Но, как по команде, словно сама судьба решила напомнить, что ещё слишком рано расслабляться, Ллойд, шедший впереди, резко поднял руку. Группа, как по отработанному сигналу, сразу замерла. Даже пес Рафа затаил дыхание, уставившись в спину хозяина. – Что там? – негромко спросила Элизабет, делая шаг вперёд. Ллойд не обернулся. Он стоял, как застывшая статуя, напряжённый, словно струна, глядя вперёд на ферму. В его обычно спокойных чертах было что-то тревожное. – Чёрт, – выдохнул он наконец. – Что-то не так. Слова прозвучали глухо, но они словно холодной волной прошлись по остальным. В ту же секунду Элизабет почувствовала, как её сердце стало биться чаще. Ния, стоявшая рядом с Джеем, резко вздрогнула и инстинктивно прижалась к нему, обхватив его руку обеими руками. – Ты уверен? – спросил Коул, нахмурившись. Его рука медленно скользнула к карабину, висящему за спиной. – Я не знаю, – медленно ответил Ллойд. Он наконец обернулся. Лицо было хмурым, почти каменным. – Но… слишком тихо. Ни звуков. Ни животных. Ни света. И окна... слишком чистые. Словно за ними кто-то нас уже ждет. – Может, просто они прячутся, – попытался предположить Джей, но голос его дрожал. – Или они уже мертвы, – вставила Элизабет, не отводя взгляда от дома. – И кто-то другой теперь внутри. На мгновение повисла тишина. Ветер пробежался по полю, пошуршав сухими стеблями. Пахло перегноем и старым дымом. И чем-то ещё... едва уловимым, но тревожным. Как будто горелой плотью. – Давайте обойдём с восточной стороны, – предложил Ллойд, понизив голос. – Есть амбар, если память не изменяет. Можно пробраться ближе и осмотреться. Как только Ллойд заканчивает фразу, напряжённая тишина разрезается резким металлическим скрежетом — застарелая калитка у покосившегося забора медленно распахивается. Из-за неё, будто вырос из земли, появляется человек. Старик — высокий, жилистый, с лицом, словно вырезанным из коры — всё в морщинах, с серыми пятнами щетины и глазами цвета мутной воды. На нём выцветшая клетчатая рубаха, застёгнутая не на те пуговицы, штаны с коленями, зашитыми разными по цвету лоскутами, и сапоги, один из которых явно из другой пары. В руках он держит старое, но ухоженное охотничье ружьё — ствол блестит, как новенький, в отличие от всего остального. Он с подозрением смотрит на них исподлобья, губы сжаты в тонкую линию, будто собирается сплюнуть. Настроен он явно не по-доброму. – Чё это вы тут расселись, а?! – рявкает он, голос хриплый, резкий, словно кто-то по ржавому металлу гвоздём провёл. – Кто такие будете и чё вам тут надо?! Земля моя, понял?! Я тут хозяин, мать вашу! Группа инстинктивно напрягается. Коул сжимает ремень на плече, готовясь в любой момент достать оружие. Элизабет делает едва заметный жест — «пока не лезем». Ллойд выходит вперёд, поднимая руки ладонями вверх в знак мирных намерений. – Добрый вечер, – спокойно произносит он, несмотря на напряжение в голосе. – Мы путники. Ищем… временного убежища. Просто переночевать. Мы не представляем угрозы. Старик хмыкает, смачно плюёт куда-то в сторону, мимо сапога. Его взгляд, острый и цепкий, словно у старого воробья, пробегается по каждому в группе. – Убежища, говорите? Ха! А чё это я, по-вашему, тут, приют для бегунков открыл?! Нахлебников мне тут ещё не хватало! У самих жратвы в обрез, а вы как мухи на говно! – Мы не просим подачек, – твёрдо вступает Элизабет, выходя из тени. Её взгляд спокоен, но в голосе звенит сталь. – Мы можем быть полезны. У нас есть припасы. Оружие. Опыт. Мы умеем выживать. И защищаться. Старик косится на неё и прищуривается, скривив рот в кривой ухмылке. – О! А ты-то смотри! Городская! – он театрально картинно щурится. – Вся такая чистенькая, гладенькая… чё, сбежала из маникюрного салона прямо в леса, да? Коул хмыкает, но Элизабет игнорирует. Старик, вдохновлённый собственной шуткой, продолжает, повышая голос: – Навыки, значит? Ха! Да вы, городские, ни корову подоить, ни дрова нарубить! У вас руки для телефона, а не для работы. Я ж таких как вы знаю — язык длинный, да толку с гулькин нос. Он сплёвывает ещё раз и, прищурившись, направляет дуло ружья чуть ниже — не в кого-то конкретного, но достаточно явно, чтобы вызвать у всех лёгкий приступ тревоги. – А ну, проваливайте отсюда, пока ноги целы! И пёс свой вонючий пусть не шастает! Мой Тузик его на ошмётки порвёт! Тут не пансионат вам, ясно?! Только заразу принесёте. У нас тут и без вас хватает. Один раз уже пустили таких вот "полезных" – потом месяц сарай вычищали и дохлую курицу хоронили! Из-за дома доносится гогот — глухой, пьяный, неуместный. Из-за угла выходят ещё двое. Оба — словно списаны из дурной комедии. Один — пузатый, с растянутой майкой, на которой едва держатся лямки. На голове — бейсболка с надписью "KING OF GRILL", грязная и заляпанная чем-то коричневым. Второй — долговязый, с выпученными глазами и редкими зубами, в которых застряло что-то зелёное. – О-о-о, а вот и гости! – орёт пузатый, махая рукой, будто старым знакомым. – Чё, барышни, пришли по деревенскому… обслуживанию, да?! Мы тут мастера, хе-хе! – Не, брат, они, походу, по грибы! – вываливает долговязый, сгибаясь от хохота. – Только грибы с ногами и автоматами! Коул скрипит зубами, и Элизабет слышит, как он шепчет: – Дай мне только повод...

***

После затянувшегося, почти часового разговора, в котором Ллойд тщательно подбирал каждое слово, подчеркивая мирные намерения группы, демонстрируя часть их оружия и припасов, наконец удалось добиться желаемого. Старик, представившийся как Билл, со вздохом и недовольным выражением лица, подобным тому, как будто он собирался проглотить кактус, всё же нехотя согласился. – Ладно уж… – буркнул он, не сводя подозрительного взгляда с Ллойда. – Вижу, не шляпники вы какие-нибудь. Только знайте — жрать тут просто так никто не будет! Хлеб наш — потом и кровью добытый, не для дармоедов. Хотите ночлег — будете вкалывать, как все. Он развернулся и с громким хрустом в суставах направился обратно к ферме. В его походке было что-то упрямо-прямолинейное — шаги, будто гвозди вбивал в землю. – Держите строй, – тихо сказал Ллойд своим, – пока нас не вышвырнули обратно. Когда они вошли во двор, первое, что бросилось в глаза — это грязь. Она была везде. Земля под ногами была размякшей, пропитанной коровьим навозом и дождевой водой. Куры бегали как попало, одна с хриплым клокотом пронеслась мимо, словно решив защитить свою территорию. Старый дом, похоже, пережил не один ураган и войну. Краска облупилась, доски скрипели при каждом порыве ветра, а окна были так заляпаны грязью, что через них ничего нельзя было разглядеть. Билл, не оборачиваясь, заорал с такой силой, будто хотел достучаться до мёртвых: – ДжУЛИ! ДжУЛИ, ГДЕ ТЕБЯ, ЧЁРТ ТАБЕРАЙ, НОСИТ?! Из дома появилась девушка. Джули была точной копией Билла, только в женском обличье: грубые черты, лицо красное от ветра и, судя по всему, алкоголя, волосы спутаны, собраны в небрежный хвост, из которого выбивались клочья. Одежда висела на ней как мешок, явно не по размеру — штаны были слишком коротки, рубашка — явно мужская и на два размера больше. Она остановилась на пороге, щурясь от дневного света, и лениво протянула: – Чё орешь-то, батя? Я ж к козе ходила! Опять вон у тебя затык какой-то? Заметив чужаков, Джули резко встрепенулась. Она прошла вперёд, глядя на прибывших с нескрываемым интересом, будто рассматривала новых цыплят на рынке. – Это ещё кто такие?.. – её глаза, блестящие и хитрые, медленно скользили по каждому члену группы. – Батя, ты что, приют открыл? – Пришли тут… помогать, – пробурчал Билл, сплёвывая под ноги. – Хотят жить — пусть работают. Как все. И не смотреть на них, как на конфетки! Это не твой личный каталог, ясно тебе, Джули? Но та его уже не слушала. Она прикусила губу, облизнула её с притворной небрежностью и, не стесняясь, уставилась на Коула. Двигаясь чуть медленнее, она подошла ближе, будто намеренно раскачивая бёдрами. – А ты симпатичный, – хихикнула она, ткнув пальцем в Коула, – с укладкой, как у мальчиков из телека… А ну-ка, развернись! Я на задницы ориентируюсь, понимаешь? Коул хмуро посмотрел на неё и процедил сквозь зубы: – Я не на продажу. – Ну, это мы ещё посмотрим… – пропела Джули, не унимаясь. – Ты ж не знаешь, какие у нас тут ночи холодные… а я, между прочим, хорошо грею! Элизабет почувствовала, как внутри что-то сжалось. Волна омерзения поднялась у горла, но она сдержалась. Она сделала шаг вперёд, встав между Коулом и Джули. – Мы пришли сюда не для развлечений, – сказала она сухо. – Мы будем работать. Всё остальное — оставьте при себе. Джули окинула Элизабет взглядом сверху вниз, хмыкнула и отступила на шаг, но явно не собиралась отказываться от своей «охоты». Тем временем из дома начали появляться другие. Один за другим. Будто кто-то открыл крышку от бочки с прокисшими куклами. Сначала — Гарри: массивный, с пивным пузом, в заляпанной рубашке, из-под которой виднелась волосатая грудь. Он чесал живот и ковырялся в зубах одновременно. За ним — Марта, с полным лицом и подбородком, казалось, состоящим из слоёв теста. Волосы растрёпаны, платье в пятнах неустановленного происхождения. И, наконец, Джонни — долговязый парень с пустым взглядом, носом картошкой и галошами на босу ногу. Он хихикал, пока выходил, будто вспомнил самую тупую шутку на свете. – Глянь-ка, брат, – заорал Джонни, ткнув пальцем в Джея. – А этот вон, как дылда, небось ворону на лету за яйца ловит, ха-ха! – Да ну, не-е-е, – протянул Гарри, вытирая руки о свои штаны, – этот больше на девку похож. Ставлю банку тушёнки, что голос у него как у моей курицы! Семейка зашлась смехом. Смех грубый, хриплый, с оттенком идиотизма. Пахло от них плохо. Сильный, густой запах пота, перегара, и чего-то, что могло быть тухлой капустой — висел в воздухе, как облако отравы. – Добро пожаловать в рай, – прошептал Коул, подойдя к Элизабет вплотную. – Ставлю патрон, что через три дня здесь начнётся полный ад. – Не через три, – ответила она сквозь зубы. – Завтра утром, максимум. Она посмотрела на Джули, которая всё ещё не сводила глаз с Коула, и на Джонни, который, похоже, считал своё появление вершиной комедийного искусства. Гарри, самый тощий из семейки, с лицом, напоминающим иссохшую репу, стоит, опершись на ржавую мотыгу. Его зубы — редкие, коричневатые, местами будто надгрызанные временем — блестят в ухмылке, когда он кивает в сторону заднего двора. Там, в углу, едва державшийся на скрученном заборе, покосился старый сарай. Доски с него торчат в разные стороны, крыша перекошена, а у дверей валяется дохлая курица. – Жить будете там, – протянул он, растягивая слова, как сопли, и смачно сплюнул в грязь. – Не дворец, конечно, но крыша над башкой — и то хлеб… если вам, конечно, башки дороги, хе-хе! Он заржал, словно услышал самую уморительную шутку, и тут же начал кашлять, хрипло и надрывно, как старый трактор. Прежде чем кто-то из группы успел хоть слово сказать, из глубины двора вновь прогремел знакомый голос Билла, мощный и раздражённый, будто молот ударил по наковальне: – ДжУЛИ!!! Да чтоб тебя коза за пятку укусила! Где ты шляешься, твою мать?! Живо тащи сюда хавчик этим горожанским сявкам, пока я сам тебя не потащил за шкирку! С минуту стояла тишина, нарушаемая лишь посвистыванием ветра и бульканьем грязи под ногами. Потом где-то из глубины дома раздалось: – Да иду я, Господи… орёт, как будто жрать ему самому не дали… Джули появляется на крыльце, неся перед собой большую алюминиевую миску, обеими руками, словно трофей. По мере приближения становится понятно, что содержимое миски едва ли можно назвать едой: мутная, серая жижа, густая, как цемент, с редкими вкраплениями чего-то неопознанного — будто лоскутки ткани, хрящи или, не дай бог, глаза. Она ставит миску прямо на землю, небрежно, с глухим шлёп. Волна зловония ударяет в лицо всей группе. У кого-то моментально перехватывает дыхание. – Угощайтесь, городские, – говорит она с вызывающей усмешкой, вытирая руки о штаны. – Мы тут вам ресторанчик “Скорпион и Трактор” открыли, хе-хе. Первое, второе и тухлое на десерт. Джонни за её спиной уже давится от смеха: – Ага, ща как нажрутся и сдохнут, и место освободят, ха-ха! Джея передёргивает. Он сглатывает, но едва сдерживает подступающий рвотный рефлекс. Он смотрит на миску, будто в неё заглянул сам Сатана. – Это… это точно еда? – шепчет он, обращаясь к Ллойду, но так, чтобы никто из местных не услышал. – На вид — скорее наказание, – мрачно отвечает Ллойд, поднося руку к лицу, пытаясь отбиться от запаха. Элизабет, собрав в кулак всю выдержку, делает шаг вперёд. Её голос звучит ровно, почти ласково, хотя пальцы непроизвольно сжимаются. – Спасибо, – говорит она и даже пытается улыбнуться, пусть и выходит это скорее как оскал. – Мы… очень ценим гостеприимство. Она садится на корточки и, стараясь не дышать, зачерпывает ложкой жижу. Кусок чего-то похожего на хрящ скользит по поверхности и исчезает в глубине. Девушка замирает, едва не передумав, но всё же подносит ложку к губам. Тем временем деревенщина в полном составе устраивается вокруг, будто в театре. Они гогочут, переговариваются, толкаются локтями. Все разговоры громкие, хаотичные, словно они соревнуются, кто кого перекричит. – А ты видел, как моя свинья вчера рожала?! – орёт Марта, размахивая руками так, что капли жира с её локтя летят на землю. – Прямо посреди курятника, на курицу вывалила поросёнка, прикинь! Ха-ха-ха! – А у меня картошка в этом году такая пошла — с лица с кулак, с жопы как жопа! – не отстаёт Джонни и смачно чешет зад в промежутке между глотками из ржавой фляги. – Э, Джонни, ты ту картошку не перепутал со своими яйцами? – хрипло выкрикивает Гарри, и вся семейка дружно заржала, как загнанные ослы. У Элизабет начинает пульсировать в висках. Каждое слово, каждая фраза, сказанная этими людьми, словно шлифует её нервы наждачной бумагой. Шум и вонь, примитивные шутки, отсутствие всякой границы — всё это кажется ей таким чужим, таким... грязным. Она краем глаза смотрит на Коула. Он сидит с каменным лицом, губы сжаты в тонкую линию, взгляд жёсткий, направленный в никуда. Джей держится из последних сил, отвернувшись от миски, а Ллойд, хоть и пытается выглядеть собранно, уже дважды покачал головой, как будто сожалеет о всём, что привело их сюда. – Может, пойдём в сарай? – наконец тихо предлагает Элизабет, наклоняясь к Ллойду. – Тут… невыносимо. – Хорошая идея, – почти шепчет тот в ответ. – Пора свалить с этой ярмарки безумия. Стараясь не привлекать внимания, группа поднимается и молча направляется к своему “новому дому”. В спины им летят грубые выкрики, шутки и хохот, как ржавая цепь за ворота. – Ой, гляди-ка, обиделись! – выкрикивает Джули. – Эй, если кому тепло надо — я ночью буду одна! Ха-ха!

***

Сарай, в который они забрались, встречает их угрюмым, унылым молчанием. Стены покосились, а повсюду скопились клубы пыли, словно само время в этом месте замерло. Сквозь щели в старых досках еле пробивается тусклый свет, который заставляет всё вокруг казаться ещё более заброшенным и унылым. Пахнет сыростью и старым деревом, а в воздухе витает запах гнили и долгого бездействия. Пол — земля, замерзшая, грубая, с грязью, впитавшей все годы своего существования. Здесь не было ничего похожего на комфорт. Но после того, что они пережили, это место кажется настоящим укрытием. Группа начинает обустраиваться. Они вытягивают сено и раскладывают его по углам, чтобы сделать хоть какие-то матрацы. Все это выглядит далеко от идеала, но для них это хотя бы что-то, что спасет от холодной земли. Процесс идет медленно, каждый раз, когда они пытаются устроиться, сено скрипит, будто протестуя против их присутствия. Коул, не упуская возможности позлить Элизабет, словно подмигивая сам себе, с сарказмом шепчет: – Ну что, детка, – его голос хриплый и злорадный, – может, сразу вместе ляжем? Так хоть теплее будет. Элизабет, которая как раз пытается устроиться на своём временном месте, закатывает глаза, но её губы невольно подрагивают в лёгкой улыбке. – Не дождешься, ковбой, – отвечает она, но интонация уже не такая жесткая, как она пытается показать. Её голос звучит скорее как шутка, чем как насмешка. Зейн, который всегда чувствует на себе ответственность за безопасность, стоит в углу, размышляя о ночных дежурствах. – Я буду дежурить ночью, – говорит он, стараясь при этом выглядеть убедительно. – Нужно следить за тем, что происходит. Я не доверяю этим местным. Его слова звучат сдержанно, почти как приказ, и остальные согласно кивают. Но едва они успевают занять свои места, как прерывает все невыносимый звук шагов. На пороге появляется Джули. Девушка входит в сарай с видом, как будто это её собственная собственность. Она не беспокоится об извинениях и сразу же оглядывает группу с почти похотливым выражением на лице. – Ну что, новоселы? – её голос звучит нахально, как у женщины, которая привыкла быть всегда в центре внимания. – Как вам тут у нас? Если что, моя дверь всегда открыта. Можете начинать хоть прямо сейчас, в моей постели. Она бросает взгляд на Коула, с провокационной улыбкой, едва ли скрывая намерения. Джей, не сдержавшись, давится смешком, а Коул, усмехнувшись через силу, будто ничего не произошло, скрещивает руки на груди. – Спасибо, Джули, – его слова звучат с явным усилием, и он с трудом скрывает раздражение. – Но мы как-нибудь сами, не переживай. – Да, – подхватывает Джей, стараясь не допустить, чтобы разговор зашел слишком далеко. – У нас тут и так тесновато. Джули хмыкает, явно недовольная отказом. Она прокачивает бедра, осматривает их всех с ещё большим интересом и насмешливо скаля зубы. – Ну, смотрите, – говорит она, поворачиваясь, чтобы уйти, но её взгляд ещё долго задерживается на Коула, будто не отпуская его. – А то потом поздно будет. С этими словами она исчезает в темноте, оставляя за собой неприятный осадок — её приторный запах дешевых духов и нескрываемое ощущение наглости, которое ещё долго витает в воздухе сарая. Элизабет чувствует, как её раздражение растет, её тело напрягается, а взгляд становится более острым. Она не терпела таких бесстыдных и наглых девиц. Тем не менее, она знает, что сейчас не время для разборок. Эмоции нужно держать при себе. Это место, этот сарай — всё это лишь временное пристанище, и им нужно держаться вместе, чтобы выжить. Всё, что они могут делать сейчас, — это работать вместе и надеяться, что ближайшие ночи будут проходить спокойно. Коул, поняв, что неприятность миновала, качает головой. – Вот это да… – усмехается он. – Похоже, нам тут не дадут скучать. Зейн, глядя в окно, с задумчивым видом бросает: – Лишь бы она ночью не вернулась. Мы сюда не на экскурсию пришли. Элизабет, разложив своё временное место на соломе, глубоко вздыхает, сжимая кулаки. – Нам нужно держаться крепко, – говорит она твердо, взглянув на каждого из них. – Мы не можем позволить себе расслабляться. Особенно с такими соседями. И с этими словами, они все укладываются на свои «матрацы», каждый погружён в свои мысли, хотя в воздухе всё ещё ощущается тяжёлое напряжение.