Часть 20

Ночь навалилась на сарай тяжёлым, вязким мраком. Сквозняк пронизывал насквозь, словно пытался добраться до костей и вытащить из них последние остатки тепла. Порывы холодного ветра, пробираясь сквозь щели между гнилыми досками, издавали протяжные стоны, будто само здание пыталось пожаловаться на свою участь. Элизабет проснулась резко, сжав зубы от холода. Дрожь пробегала по телу волнами — не просто от низкой температуры, а от какой-то липкой сырости, что, казалось, вползла под кожу. Одеяло, если этот потрёпанный кусок ткани вообще можно было так назвать, почти не спасало. Она поджала ноги к груди, натянула ворот свитера на лицо и попыталась уснуть снова, но тело продолжало протестовать. Огляделась. Джей лежал, свернувшись калачиком, тихо посапывая. Ллойд спал на спине, не двигаясь, будто в забытьи. Где-то дальше в сене, полускрытый, тихо поскрипывал во сне кто-то из остальных. Только Зейн, как и обещал, не спал. Он сидел у выхода, спиной к остальным, слегка ссутулившись, будто слился с тенью. Его лицо, частично освещенное отблеском лунного света, выглядело напряжённым, суровым. Он будто не охранял, а судил ночь. Элизабет не знала, от чего в ней больше нарастало раздражение — от холода, сырости, усталости или от самой ситуации. Всё это место — этот чёртов сарай, эта дыра с её неотесанными, орущими, сальными деревенщинами и их тошнотворными подачками — доводило её до внутреннего крика. Особенно Джули, с её наглой ухмылкой, грязными намеками и липкими взглядами, будто она была здесь королевой, а не помятой вульгарной простушкой. Элизабет снова попыталась перевернуться, укрыться лучше. Всё бесполезно. Холод будто впивался в кости. И тут, как вспышка, в голове пронёсся голос Коула. Его насмешливый шёпот, ещё вечером: "Может, сразу вместе ляжем? Так хоть теплее будет." Тогда она отмахнулась, мысленно окатив его ледяным душем. Но сейчас… сейчас эта идея перестала казаться такой уж дерзкой. Её взгляд медленно скользнул по тёмному силуэту, лежащему недалеко. Коул спал развалившись, словно на королевском ложе, раскинув руки и подложив под голову скрученный пиджак. Его лицо в полутьме выглядело более спокойным, даже притягательным — сильные черты, тень улыбки, и что-то дикое, животное, почти опасное, от чего щемило в груди. Элизабет колебалась. Но дрожь в теле и ноющий холод вытеснили сомнения. Она, стараясь не шуметь, поднялась и медленно подошла к нему, чувствуя, как каждое движение отдается покалыванием в замерзших пальцах. – Коул, – тихо прошептала она, присаживаясь рядом и осторожно тронув его за плечо. Он вздрогнул, открыл глаза. Несколько секунд пытался сфокусироваться, понять, что происходит. – Элизабет? – пробормотал он, слегка хрипло. – Что такое? – Холодно, – она старалась, чтобы голос звучал спокойно, не подавая эмоций. Он посмотрел на неё с каким-то внимательным, будто внутренне ухмыляющимся выражением. Без слов откинул край своего одеяла и чуть отодвинулся, приглашая лечь рядом. На его лице не было ни капли удивления — будто он ждал этого момента. Она закусила губу, но всё же скользнула под ткань, прижалась к нему боком, ощущая, как тепло его тела тут же начинает проникать в неё. Он обнял её, уверенно и крепко, словно обнимает не первый раз, а уже как нечто должное. – Лучше? – прошептал он впритык к уху, его дыхание щекотало кожу. – Да, – ответила она почти неслышно, стараясь не думать о том, как естественно это ощущается. Её руки легли ему на грудь, медленно расслабляясь, пальцы дрожали всё меньше. Словно весь накопившийся за день гнев начал таять от одного этого прикосновения. Несколько минут они молчали. В сарае слышно было только дыхание спящих и завывание ветра за стенами. Элизабет уловила лёгкое движение — Коул наклонился ближе, его губы скользнули по её волосам, легко, почти невесомо, а потом задержались у шеи. Она не отстранилась. Он медленно поцеловал её, сначала в висок, затем ниже, к щеке, и когда их губы встретились — это был не просто поцелуй. В нём было всё: накопленное напряжение, благодарность за тепло, голод по жизни, по прикосновению, по ощущению, что они всё ещё люди, а не просто беглецы, запертые в гнилом сарае среди криков и навоза. Элизабет прижалась крепче, будто боялась, что если ослабит хватку — снова окажется одна. И в эту секунду ей казалось, что рядом с ним она может быть в безопасности. Хоть на немного. Хоть на одну ночь.

***

Утро в сарае выдалось на редкость отвратительным. Даже солнце будто бы ленилось вставать, прячась за густыми облаками, сквозь которые едва-едва пробивался тусклый серый свет. Холод по-прежнему цепко держал сарай в своих костлявых пальцах, но на смену ночной тишине пришёл новый, куда менее приятный звук — грохот открывающейся двери. Она распахнулась с таким стуком, что доски жалобно скрипнули, будто кто-то ударил их кулаком. В проёме, перекрыв полутемный вход, встал Билл. Неопрятный, помятый, с опухшим лицом и глазами, налитыми злостью. Щетина на щеках торчала клочьями, куртка была застёгнута криво, а от него несло перегаром и потом. – Подъём, дармоеды! – рявкнул он, его голос хрипел, как старый мотор. – Срань господня, вы ещё дрыхнете? Вставай, сказал! Жрать и работать! По-другому не будет! Элизабет, свернувшаяся калачиком в сене, вздрогнула и резко открыла глаза. Тепло тела Коула, с которым она прижималась всю ночь, уже почти рассеялось, и её снова обдало утренней сыростью. Она ощутила, как Коул слегка пошевелился рядом, выдыхая сквозь зубы. – Чёрт бы тебя подрал, – пробормотал он, натягивая куртку и протирая глаза. – Кто тебе, ублюдку, дал право будить людей с криками, а? Билл, похоже, только этого и ждал. Он громко хохотнул, отвратительно, с хриплым сопением, словно старый трактор заводился. – Кто дал? Я сам себе дал! – гордо проревел он. – Пока ты тут на моей соломе жопу отмораживаешь, я решаю, кто и когда встаёт! Девки — белявка и та, что с глазёнками, как у лошади, – идут к свиньям! Убирать, мыть, чистить! Парни — навоз копать, дрова колоть, забор латать! Всё! Понятно, или вам в уши насрать? – Ты бы вначале в зеркало посмотрел, Билл, – буркнул Джей, поднимаясь. – Может, у тебя с утра всё настроение от того, что снова с собой спал? Все зашлись в коротком смешке, даже Зейн позволил себе ухмылку. Но Билл, похоже, не понял, или сделал вид. Его лицо оставалось красным, будто кипящий чайник. – Базарить меньше надо, шутники, – процедил он. – Кто шутит, тот и навоз жрёт. Пошли, мать вашу. Элизабет с трудом поднялась на ноги. Всё тело гудело — от холода, от неудобной позы, от морального истощения. Она встретилась глазами с Нией, которая выглядела не лучше: волосы растрёпаны, лицо усталое, глаза мутные от недосыпа. – Пошли, – тихо сказала Элизабет. – Сделаем, что надо. Чем быстрее начнём, тем быстрее избавимся от этого. Ния молча кивнула. Возражать было бесполезно. Они прошли мимо Билла, который не забыл проводиться их мерзкой ухмылкой и шлёпнуть себя по заднице. – Если не разберётесь со свиньями, пущу вас к ним в стойло. Может, там вас хоть оценят! Хе-хе-хе! Его шутка, пахнущая навозом и дешёвым самогоном, вызвала у Элизабет приступ отвращения. Она сглотнула злость, сжав кулаки, и пошла прочь, не позволяя себе даже оглянуться. Снаружи встретил тот же унылый пейзаж, что и накануне: грязь под ногами, в воздухе висит острый запах навоза, где-то поблизости гоготали куры, и время от времени пронзительно визжала какая-нибудь недовольная свинья. Серое небо давило, как мокрая тряпка, и всё вокруг казалось пропитанным безысходностью. Свинарник был рядом — покосившееся строение, откуда исходила вонь такой силы, что глаза сами собой начинали слезиться. Внутри — десяток вечно голодных хрюкающих туш, блестящих от грязи. Они копошились в собственных экскрементах и визжали, как будто ждали приветственных объятий. – Прекрасно, – буркнула Ния, прикрывая нос. – Просто мечта детства. – Лучше свиней, чем Билл, – мрачно пошутила Элизабет, засовывая руки в рукавицы и берясь за ведро. – Эти хоть честные. Тем временем мужская часть группы двинулась в другую сторону двора, где уже стояли вонючие кучи навоза, развалившиеся поленницы и забор, которому, судя по виду, уже лет двадцать никто не подходил с молотком. Коул окинул всё это хозяйство мрачным взглядом и покачал головой. – Ну что, ковбои, – сказал он, оборачиваясь к Джею и Ллойду. – Добро пожаловать в рай. Где вместо пейзажа — говно, вместо кофе — говно, и вместо будущего… угадай, что? – Говно? – подсказал Джей с кислой ухмылкой. – Бинго, – усмехнулся Коул, взял лопату и направился к навозной куче. – А ты говорил, что хочешь приключений. Зейн, как всегда, не стал вмешиваться в разговор. Он взял топор и без слов пошёл к поленнице. Его лицо оставалось сосредоточенным, но в глазах плескалось напряжение. Ллойд остался последним. Он повернулся к Биллу, который лениво чавкал яблоко и ковырялся в зубах грязным ногтем. – Молотки и гвозди где? – спросил он. – Под навесом, где куры гадят, – отозвался Билл, не глядя. – Только не забудь, курицы там мои. Если одну убьёшь — из тебя суп сварю. С потрохами, понял? Ллойд ничего не ответил. Только развернулся и пошёл. Он не тратил слов на пустоту.

***

В свинарнике воняло так, что у Элизабет закладывало нос, а глаза предательски слезились. Воздух был плотным, липким и настолько насыщенным испарениями, что казалось — он сам имеет вес. Смесь мочи, навоза, гнилого корма и чего-то ещё — неведомого и ужасного — повисла в воздухе густым туманом. Свиньи, жирные и неухоженные, с розовыми пузами и грязными мордами, громко хрюкали, сновали по загону, толкались друг в друга и жадно втягивали носами запах женщин и еды. Элизабет и Ния, с лопатами и ведрами в руках, молча шагнули внутрь. На полу месиво из экскрементов, опилок и пролитой жижи чавкало под сапогами. Работать приходилось, затаив дыхание, стараясь не думать о том, чем именно покрыты стены и почему некоторые пятна будто дышат. – Господи, – выдохнула Ния, морщась. – Тут, наверное, можно задохнуться и переродиться свиньёй. – Не надо, – тихо ответила Элизабет. – В этом теле я хотя бы не хрюкаю, когда злюсь. Ния коротко усмехнулась, взялась за лопату и начала сгребать навоз в ведро. Несколько особенно наглых свиней подошли ближе, будто в надежде, что в куче говна найдётся завтрак. Одна из них фыркнула, брызнув жидкой грязью прямо на штанины Элизабет. – Прелесть, – пробормотала она и только закатила глаза. Молчание длилось недолго. – Вы с Коулом так мило спали, – сказала Ния с кривоватой ухмылкой, не поднимая глаз. – Ммм… уютненько так. У вас там уже стадия “мы решили попробовать”? Элизабет застыла на секунду. Щеки вспыхнули, даже несмотря на холодный воздух. Она неловко дернулась, продолжая сгребать мусор. – Просто замёрзла, – пробурчала она, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. – Всё хорошо. Ния… серьёзно. – Ну-ну, – протянула та, всё ещё с улыбкой. – Признай хотя бы, что у него очень удобные объятия. И, чёрт, он тёплый, как печка. Если бы он прижался ко мне ночью, я бы тоже не возражала… – Ния! – Элизабет прыснула смехом, бросив в неё щепотку опилок. – Ты невозможна. – Что? Я честная. Хоть кто-то здесь должен говорить правду, – ответила Ния, всё ещё посмеиваясь. – Но если серьёзно… я рада. Ты заслуживаешь хоть капельку тепла. Хоть где-то. Тон её слегка изменился, стал мягче. Элизабет кивнула в ответ — не столько в знак согласия, сколько в знак благодарности. Не нужно было слов. Они продолжили работать. Говорили мало — обменивались короткими фразами о том, как лучше загонять свиней в угол, куда выливать грязную воду, где подсыпать опилки. Работа шла тяжело, но в какой-то момент появилась даже ритмика: скоординированные движения, взаимопонимание без слов. Внезапно, словно по команде, воздух в сарае стал другим. Стал... жирным. Вязким. И раздражающим. Как будто кто-то принес с собой сгусток мерзости. В дверях стояла Джули. Волосы взлохмачены, губы пересохли, на лице — презрение, будто она случайно зашла в сортир, а не в свинарник. Она медленно провела взглядом по Нии, потом по Элизабет, прищурилась, скривила губы. – Ну что вы, суки городские? – протянула она, с наигранным изяществом обмахиваясь своей же грязной рукой, будто это веер. – Обжились уже? Аж смотреть противно. Не курорт, ага. Но ничего, привыкнете. Все привыкали. – Доброе утро, Джули, – сухо сказала Ния, не поднимая глаз. – Мы тут с навозом разбираемся. Можешь присоединиться — ты ведь специалист. – Ох, не... я не по этой части, – жеманно ответила Джули, поглаживая свою рубашку, на которой была старая пятнистая краска и след от супа. – Пусть вы, гламурные сучки, повозитесь. Я сюда не из-за этого пришла. Она прошла вперёд, будто была хозяйкой бала. Свиньи шарахнулись от неё, но одна — самая крупная — громко хрюкнула, видимо, почувствовав родственную душу. – А я пришла предупредить, – протянула Джули с фальшивой вежливостью. – Этот ваш… как там… черненький красавчик, – она медленно облизнула губу, – он мой. Ясно, девочки? Элизабет на секунду замерла. А потом, не сдержавшись, громко рассмеялась. Хохот был искренний, звонкий, освобождающий. Ния подхватила её, чуть ли не сгибаясь пополам от смеха. – Серьёзно?! – выдохнула Элизабет сквозь смешки. – Милая, ты что, в мультике живёшь? – Желаю удачи, – добавила Ния, подмигивая. – Хотя, знаешь… даже у свиней тут больше шансов, чем у тебя. Лицо Джули перекосилось. Смех явно был не в её сценарии. Её губы поджались, глаза злобно сверкнули. – Посмотрим, – процедила она, почти шипя. – Посмотрим, кто кого. Он ещё к тебе потянется — я ему покажу, как настоящая женщина обращается с мужчиной. – Хочешь поводья ему купить? – не унималась Ния. – Или намордник? Джули злобно фыркнула и резко развернулась на каблуках, чуть не поскользнувшись на навозе. Дверь за ней хлопнула с такой силой, что несколько свиней испуганно завизжали. Когда тишина вернулась, Элизабет выдохнула. – Она не отступит, – тихо сказала она. – Я чувствую это. – Пусть только попробует, – ответила Ния. – Если она решит, что мы для нее просто мясо — ошибётся. Мы не свиньи. Мы — хищники. Только сейчас в клетке. Элизабет посмотрела на подругу и кивнула. Они вновь взялись за работу — но теперь в их движениях была осторожность. Предчувствие. Потому что война ещё не началась. Но первая пуля уже летела в воздухе.

***

День на ферме едва начался, но усталость уже вползала в кости, словно густая вонь, которой был пропитан каждый клочок земли. Зейн, как обычно, невозмутим. Его лицо оставалось почти каменным, даже когда с глухим треском ломалась очередная доска, не выдержав натиска гвоздя. Рядом Кай, нахмурившись так, будто весь мир должен извиниться перед ним, с остервенением забивал гвозди, словно в каждом ударе выпускал свою злость. Вздох, хрип, резкий удар — они работали молча, каждый погружённый в свои мысли, стараясь не замечать, как со стороны свинарника тянется отвратительный смрад, от которого мутило. — Тебе не кажется, — хрипло сказал Кай, не отрываясь от доски, — что эти доски прогнивали ещё при динозаврах? — Возможно, — безразлично отозвался Зейн. — Но у нас нет флюса времени. Так что прибей, пока не уползли. Из-за угла доносился влажный чавкающий звук — навозное месиво. Коул, Джей и Ллойд, по уши в грязи, с видимым отвращением перебрасывали вонючую кашу в телегу. Джей морщился каждые пять секунд, как будто кто-то щекотал ему мозг вилкой. — Это худший способ провести утро, — процедил он, сдерживая рвотный позыв. — Нет, серьёзно. Я лучше бы сразился с армией скелетов, чем нюхал это. — Молчал бы, — пробурчал Коул, вытирая пот со лба. — Хотя бы тут враги не стреляют. Только воняют. Ллойд тяжело выдохнул, положил лопату и выпрямился, криво потирая затекшую спину. Его лицо блестело от пота, а на волосах уже засохли коричневые брызги. Он посмотрел по сторонам, и взгляд его случайно зацепился за что-то за домом. Там, чуть в стороне от основного двора, стояло еще одно здание — амбар. В отличие от старого сарая, где их держали ночью, этот выглядел на удивление крепким: толстые стены, свежие доски, словно за ним кто-то следил особенно тщательно. Но главное — массивные железные двери, которые были плотно закрыты, а посередине висел огромный, покрытый рыжими пятнами ржавчины замок. Он казался неуместным — слишком тяжелым и агрессивным, будто хранил не просто инструменты, а что-то, чего боятся сами владельцы. Любопытство пронзило Ллойда, как игла. Он сделал пару шагов в сторону амбара, будто невзначай, притворяясь, что просто тянется размять ноги. Но что-то в этом здании будто звало его. И тут раздался резкий голос, пронзивший воздух, как выстрел. — Эй! Ты куда это, мать твою, собрался? Ллойд вздрогнул и обернулся. У стены, прислонившись к ведру, стоял Гарри — один из тех самых деревенщин, что жили на ферме. Толстоватый, с перекошенной физиономией и рыжей щетиной, он держал руки на груди, а его глаза — крошечные, колючие — впились в Ллойда, как буравчики. — Просто... — начал было Ллойд, выпрямляясь, стараясь говорить спокойно. — Просто хотел глянуть. Может, там инструменты какие есть. Полезные штуки. Гарри даже не шелохнулся. Только губы его поджались, и в голосе появилась какая-то зловещая нота. — Там тебе глядеть нечего, — процедил он. — Это не твое дело. Не лезь, куда не просят. А то, знаешь, у нас тут... собаки бегают. Недобрые. Пауза повисла тяжёлая, как мокрое одеяло. Ллойд смотрел на него, и в груди будто застыло что-то холодное. Нечто неуловимое в голосе Гарри не давало покоя. Он нервничал. Да, безусловно. Глаза бегали. Пальцы дрожали. И стоял он как будто слишком прямо — будто изображал уверенность. — Я просто спросил, — сказал Ллойд, сдерживая колючую раздраженность. — Расслабься, мужик. Не трогал я твои замки. — Вот и не трогай, — огрызнулся Гарри. — Тебя сюда работать привели, а не в прятки играть. Он сплюнул на землю и, не сводя взгляда, медленно пошёл прочь, бросив через плечо: — И не шныряй тут больше. Когда он скрылся за углом, Ллойд остался стоять, глядя на амбар. Его сердце стучало чаще, чем хотелось бы. Гарри боялся. Это было очевидно. И страх его не был вызван тем, что кто-то увидит грабли или лишнюю лопату. Нет. Там, за ржавым замком, прятали что-то другое. И это “другое” не хотело быть найденным. Он вернулся к навозу, но его мысли уже были где-то за дверьми амбара. И внутри крепло ощущение, что на этой ферме не всё так просто. И чем глубже они копают — в буквальном и переносном смысле — тем больше гнили всплывёт наружу. Вечер опускался на ферму, как тяжелое, запылённое одеяло. Воздух дрожал от перегретой земли и запахов: смесь навоза, гнилых овощей и пота впиталась в кожу, одежду, волосы. Семеро ребят стояли у своего убогого сарая, молчаливые, измотанные, грязные до невозможности. Каждый из них ощущал, будто прожил не день, а неделю в аду. Даже дышать казалось усилием. Элизабет стояла, чуть покачиваясь, чувствуя, как пот стекает по спине и впитывается в липкую ткань футболки. Кожа зудела, в складках одежды засохла грязь, и каждое движение отдавало неприятным хрустом. Она косо посмотрела на других — у всех был тот же взгляд: мутный, усталый, недовольный. Даже Джей, который обычно не затыкался, молчал, мрачно глядя в землю. Раф, казалось, был единственным, кто ещё сохранял бодрость: он вертелся на месте, облизывался и махал хвостом, будто вовсе не провёл день по уши в дерьме. К ним приближался Билл. Его походка была медленной, расслабленной, будто он прогуливался по пляжу, а не подходил к группе уставших людей, которым нужен хоть какой-то комфорт. Его живот перекатывался под грязной майкой, и он чесал его, не стесняясь, прямо на ходу. – Эй, – хрипло бросил Коул, поднимая голову. – Есть где умыться? Ну… помыться. Мы как бы воняем. Билл остановился, почесал ухо, потом нос, потом снова живот. – Вон там за посадкой речка, – махнул он рукой куда-то в сторону леса. – Там и мойтесь, раз такие чистюли. Только чтоб без этих ваших… извращений. Хе-хе. Он развернулся и ушёл, громко пуская газы и похлопывая себя по жопе. – Убьюсь об камень, если он скажет хоть ещё одну "шутку", – прошипела Ния, вытирая пот со лба. – Речка... Великолепно. – Лучше, чем в этом аду оставаться, – фыркнул Коул и поднял палку с земли. – Пошли. Раф, иди сюда, пастушья собака ты наша. Они собрались было идти, как сзади послышался топот и громкое сопение. Обернувшись, Элизабет с тоской увидела — к ним приближаются двое. Гарри и Джонни — сыновья Билла. Те самые, кто за день успели «отметиться» тупыми шутками, вороватыми взглядами и отсутствием мыла. – А вы куда, красавцы? – гоготнул Гарри, закусывая травинку. Его голос звучал, будто он всю жизнь учился говорить, но так и не освоил это мастерство. – С нами, с нами пойдут, – поддакнул Джонни, шаркая ногами. – Отец велел присмотреть. А то вдруг… кто-то уплывёт. Или утонет. Или в кустах шуршать начнёт. Хе-хе. – Нам не нужна компания, – резко ответила Элизабет, нахмурившись. – Мы просто идём в реку. Никому не мешаем. – А мы и не мешаем, – ухмыльнулся Гарри, и его глаза пробежались по ней слишком долго. – Мы просто… наблюдатели. Знаешь, как на ферме: за коровами тоже следят, чтоб не слились. Коул сделал шаг вперёд, встав между ними. – Ещё одно сравнение с коровой, и ты будешь жевать грязь зубами. Понял? Гарри расхохотался, хлопая Джонни по плечу. – Видал, как заступается! Ну точно "тёлочка" с защитником. Не бойся, красавица, я нежно гляжу, не больно. Они пошли дальше. Атмосфера была напряжена, как струна. Элизабет чувствовала, как плечи стянуты, как в животе клубком свернулась ярость. В каждом взгляде деревенщин читалось: "Вы чужие. Вы мясо. Вы временные." Река открылась между деревьями — узкая, тёмная, но по-своему красивая. Вода слегка шумела, от неё веяло прохладой, и в этот момент даже она показалась спасением. Все остановились, скидывая с себя рваную, липкую одежду. Парни отворачивались в сторону, кто-то встал спиной, кто-то уткнулся взглядом в кусты. Но не Гарри и Джонни. Те, наоборот, уселись поудобнее на бревно, будто готовились к представлению. – Вы уж извините, девоньки, – сально сказал Джонни, облизывая губы. – У нас тут кино редко показывают. Особенно такое. – Ага, – добавил Гарри, заливаясь идиотским смехом. – У нас тут, как говорится, сельское искусство. Естественная красота. В родных пейзажах! – Повернитесь, – холодно сказала Ния. – Сейчас же. – Не хочешь – не раздевайся, – пожал плечами Гарри. – Нам-то что? Мы культурные. Кулаки Элизабет сжались. Она подошла к краю воды, глубоко вдохнула и шагнула в реку. Холод пронзил, словно ножами. Но он же и очистил. Как будто вся гадость, весь запах, всё унижение уходило вниз по течению. Ния присоединилась к ней, и они молча начали мыться, медленно, сдержанно, избегая смотреть в сторону береговых уродов. Остальные парни — Джей, Кай, Зейн, Ллойд и Коул — уже тоже заходили в воду, стараясь держаться между девушками и "охранниками". Элизабет плеснула себе в лицо, потом на шею, смахнула грязь с ключиц. Хочется забыться, смыть всё. Но внутри всё ещё дрожит. – Нам нужно что-то делать, – прошептала Ния ей, почти не двигая губами. – Это место — капкан. Эти люди — не просто тупые. Они опасные. Холодный осенний ветер прошёлся по реке, заставив воду задрожать рябью, а телесную кожу покрыться мурашками. Листья, оторванные с деревьев, падали на поверхность воды и плавали, как печальные обломки. Небо серело, приглушая всё вокруг — краски, звуки, настроение. Ребята продолжали отмываться, будто пытаясь смыть не только грязь, но и сам день, с его унизительной работой, мерзким запахом и токсичным присутствием местных. Вода ледяная, но сейчас она казалась благословением. Молчаливым, холодным убежищем от той липкой мерзости, что до сих пор липла к телу — и буквально, и метафорически. Ния и Элизабет стояли по колено в воде, полоща волосы и отмывая руки до локтей. Им казалось, что в поры кожи въелся этот проклятый навоз и запах тухлой соломы. Но самое отвратительное было не это — не ледяная вода, не работа, не усталость. А взгляды. Вонючие, липкие взгляды Гарри и Джонни, сидящих на бревне у берега, словно на представлении. — Эй, а ты, длинноногая, не простудись там, – крикнул Джонни, захохотав, будто сказал что-то гениальное. – А то кто ж потом нас радовать будет! Гарри подхватил, фыркая и хлопая по коленям от смеха: — Ей бы полотенце, да с кружевом! А то ж бедняжка, дрожит вся! Может, я её... согрею? Ха-ха-ха! Элизабет закрыла глаза и сделала глубокий вдох, чтобы не сорваться. Каждый раз, когда их голоса звучали, по её коже прокатывалась волна отвращения, словно кто-то обливал её слизью. Она почувствовала, как по спине пробежала дрожь — не от холода, от гадливости. Когда ребята начали выбираться на берег, быстро оборачиваясь в принесённые куртки и свитшоты, Гарри встал. Его тяжёлые шаги хлюпали по глине. Он подошёл прямо к Элизабет, загородив собой выход из воды. Его рубашка была вся в пятнах, на подбородке висела крошка от чего-то жирного, и от него несло перегаром и потом, как от старого пса. – Ну что, освежилась, красавица? – прошипел он, ухмыляясь и нагло разглядывая её, склонив голову вбок. Он протянул к ней грязную лапу, будто хотел стряхнуть с её щеки воду. – Холодная, да? А я вот тёпленький, хочешь проверить? Элизабет почувствовала, как всё внутри закипает. Гнев рвался наружу, пульс бился в висках. Она сжала кулаки, но прежде чем она успела что-то сказать или сделать, рядом с глухим хрустом шагнул Коул. Он схватил Гарри за запястье, и его пальцы сжались, как капкан. Гарри тут же перекосило от боли, но он пытался держать лицо. – Не трогай её, – низко и хрипло сказал Коул. Его голос не был громким — но в нём была такая сила, что даже воздух между ними словно сгустился. – Ты чё, больной?! – гаркнул Гарри, дёргаясь. – Отпусти, урод! – Повторять не буду, – Коул сжал сильнее. Гарри зашипел, как крыса. – Ещё раз подойдёшь к ней — сломаю руку. Джонни поднялся с бревна, но не сделал ни шага. Он увидел лицо Коула — и что-то в этом лице, в осеннем полумраке, показалось ему совсем не школьным и не городским. Там был зверь. Готовый рвать. Гарри, хрипя, выдернул руку, прижимая её к груди. Его лицо перекосилось, и он зашипел: – Вы тут гости! Не забывайте, уроды... Это не город, это вам не кафешки! – Спасибо за экскурсию, – тихо бросил Коул, отводя взгляд. – Проваливайте. Братья отступили, бормоча проклятья и переглядываясь. Гарри потирал запястье, а Джонни крутил в руках какой-то сучок, будто хотел бросить, но не решался. Они скрылись между деревьев, хрюкая и матерясь. Элизабет наконец выдохнула. Коул всё ещё стоял рядом, плечом заслоняя её. – Спасибо, – тихо сказала она, не глядя на него. – Я... не знаю, что бы сделала. Наверное, врезала бы ему камнем. – Думаю, ты бы попала, – усмехнулся Коул. – Но потом нам бы пришлось выкапывать яму. А в этой земле копать трудно. Элизабет улыбнулась, едва заметно. Но внутри была тревога. То, что произошло — это уже не просто деревенская тупость. Это предупреждение. Или демонстрация власти. И теперь, после этого, их положение на ферме стало ещё более шатким. Билл и его сыновья точно не оставят это без ответа. Осень была в разгаре. Воздух — влажный, как над могилой. А в сердце поселилось ощущение, что буря ещё впереди.