Часть 1

«Я живу, потому что мёртвая я была бы слишком почётной»

— Из дневника придворного шута

Прекрасно. Декорации расставлены, маски надеты, дьявол в своём фраке. Начинаем. Мир пал в тишине. Не с грохотом, не с победным ревом света — а вкрадчиво, будто кто-то аккуратно закрыл за человечеством дверь. С хрустом. С ключом. Война закончилась. Гарри Поттер мёртв. Волан-де-Морт победил. Мир изменился. Министерство Магии стало Верховным Советом — органом, полностью подчинённым Тёмному Лорду. Теперь правда — это то, что распечатывается на золотом гербовом пергаменте. Герои — исчезли. Кто в земле, кто в безымянных тюрьмах, кто, как говорится, «перевоспитан». А сегодня — бал. В зале Министерства, где когда-то обсуждали законы, теперь разливают шампанское. Сегодня его Большой Зал служит одной цели: изысканному ужасу. Под потолком — люстры из чёрного льда. Внутри замурованы человеческие лица. Легенда гласит: это бывшие мятежники. Их не убили — их сделали частью интерьера. Иногда из люстр доносится стон. Скрипки звучат ровно, элегантно, даже изящно. Только хорошо знающие музыку услышат в тембре что-то болезненно-живое. Потому что струны — не струны вовсе. Это волосы. Длинные. Женские. Когда-то — густые, теперь — натянутые, поющие, страдающие. Прошло два года с того дня, как Лорд Волан-де-Морт вышел из руин Хогвартса — не как тень, но как триумф. Он не прятался. Он правил. А Победу каждый год празднуют балом. Грандиозным, блестящим, полным вина, цветов и лжи. Сегодня — именно такой вечер. На возвышении — трон. За ним, в полумраке, наблюдает Лорд Волан-де-Морт. Он почти не двигается. Но все чувствуют его присутствие, как холод по коже. Все ждут. Потому что слух шепчет — сегодня на балу будет Он. Но те, кто знает — ждут не его. Они ждут Шута. Потому что Шут говорит то, чего никто не смеет сказать. В его голосе — правда, перевязанная бантом безумия. Потому что если смех — оружие, то Шут — самый опасный палач. Мало кто осмеливается говорить об этом вслух, но все догадываются: Лорд Волан-де-Морт любит Шута. Не так, как любят человека. А так, как любят контроль. Как любят красивую ловушку, из которой нет выхода. Как любят картину, написанную кровью врага. Шут — это его идея. Его трофей. Его вечная насмешка над прошлым. Новая эпоха нуждается в новом развлечении, — сказал он тогда. — И пусть это развлечение смеётся над старым. Все знают, что она — не просто актриса. За маской кто-то важный. Кто-то, кого нельзя было убить, потому что смерть была бы почётом. Убийство — это финал. А Шут — это бесконечный спектакль. Волан-де-Морт никогда не смеётся. Но когда говорит с Арлекином — смотрит дольше обычного. Внезапно гаснет свет. Музыка обрывается, как оборванный крик. На полсекунды зал тонет в темноте — вязкой, липкой, как чёрная патока. И в эту темноту — смех. Хриплый. Сухой. Звучащий так, будто его выкашляли старые стены. Он множится эхом, бьётся в потолочные люстры, и кто-то в зале судорожно сглатывает. Вспышка зелёного пламени. Из ниоткуда — она. Тело в алом, серебре и чёрном — кувыркается в воздухе, как кукла на нитях, как падшая звезда, как последний акт пьесы, сыгранной наоборот. И падает — точно и дерзко — прямо на длинный пиршественный стол, в самый центр. Разлетается хрусталь, стонет хрупкий фарфор, паштет летит на манжеты вельмож. Пауза. Молчание, как перед казнью. А потом — она встаёт. Плавно, театрально. Маска — белая, с перекошенной усмешкой и чёрной слезой. — Простите! Я целилась в совесть общества, но промахнулась — и угодила прямо в паштет. Смех. Сначала робкий. Потом — громче. Знать обожает её, как обожают дикого зверя в клетке: можно смотреть, можно кормить аплодисментами, можно шутить в ответ, если хватает наглости. Можно даже притвориться, что ты на равных. И каждый раз, когда она говорит нечто особенно язвительное — кто-то из гостей вспоминает, что мог бы быть тем, о ком она шутит. Кто-то из гостей делает глоток шампанского дрожащей рукой. Кто-то стирает паштет с лица. Кто-то не моргает, потому что вдруг она смотрит прямо на него. А на троне — тишина. Там, где сидит Лорд Волан-де-Морт, лишь лёгкий наклон головы. Интерес. Как будто он ждёт, что она скажет дальше. Арлекин всё ещё стоит на столе, среди разбитых бокалов и расплющенного пирога с фазаньим мясом. На полу — капли соуса. Один из эльфов поспешно собирает осколки, стараясь не попасться на глаза. Гости не двигаются. Только глаза — следят за Шутом. На центральной линии — стол Совета. Там сидят Малфои. Люциус — как всегда, статуя. Смотрит прямо, не реагирует. Нарцисса — поправляет бокал, будто её это не касается. А вот Драко… Он сидит чуть в стороне от родителей. Выглядит усталым. Резким. Отдельным. Появляется на балах редко — и по лицу видно, что сожалеет, что пришёл. Он не смотрит на Арлекина открыто, но взгляд его всё равно возвращается к ней снова и снова. Арлекин медленно сходит со стола. Садится на спинку стула, как на трон, вытягивая ногу вперёд. Рука в перчатке делает лёгкий жест — и свет в зале возвращается. Люстры вспыхивают, снова запуская пугающее сияние чёрного льда. Теперь её видно лучше. Костюм — смесь цирка и кошмара. Плотная ткань, тёмно-бордовая, с чёрными ромбами и тонкими вышитыми знаками. Некоторые из них — древние руны, но исказённые. Как будто кто-то взял магию и испортил её нарочно. — Ну что, мои блестящие фарфоровые игрушки... — произносит она, — кто из вас сегодня будет первой трещинкой? Голос — всё тот же: хрипловатый, переливчатый, будто несколько голосов спорят в унисон, эффект которого можно добиться с помощью магии. Пауза. Она будто слушает что-то за пределами реальности. Кивает в пустоту. — О, прошу прощения, это моя совесть пыталась подать голос. Пришлось её усыпить. Колыбельной из налоговой декларации Совета. В зале — смешок. Нервный, порывистый. Кто-то из младших членов Совета хмыкает слишком громко — и мгновенно получает локтём в бок от соседа. Арлекин резко подаётся вперёд, делает пару шагов и неожиданно подходит к пожилому магу в мундире с золотыми погонами. — Вы! — резко. — У вас вид человека, который однажды сдал друга за новую должность. — Или за мармеладку. Смотря насколько друг был надоедлив. Маг бледнеет. Его сосед поспешно смотрит в бокал. — Не стесняйтесь, сэр. Мы тут все чем-то торгуем: кто — душой, кто — риторикой, кто — совестью. Хотя последняя нынче в дефиците. В Министерстве говорят: снят с производства. Переход — стремительный. Теперь она у самой молодой пары. Девушка в блестящем серебристом платье едва заметно дрожит. — Прелесть какая! — щебечет шут. — Только не волнуйтесь, милая. Я же не кусаю...если не попросят. Зал раздается хохотом. Уже громче. Уже радостнее — смех как облегчение, как разрешение дышать, пока она шутит не про тебя. Она говорит что-то ещё — что-то колкое, с натяжкой про моду, про новую форму для доносчиков и старую для идеалистов. Смех зала гремит. Именно в этот момент Драко Малфой ловит себя на том, что смотрит. Редко, слишком редко он бывает на этих балах. Ещё реже задерживается дольше, чем требует вежливость. Арлекина он видел дважды. Один раз мельком, когда та читала стихи, стоя на плечах тролля. Второй — когда она просто сидела возле трона нового правителя. Но сегодня... Что-то в ней — не фраза, не жест, даже не голос — ощущение. Будто он это уже знал. Будто где-то, когда-то… Это движение руки, эта чуть запоздалая пауза перед шуткой, эта склонённая голова — слишком знакомо. Мысль неоформленная, ускользающая. Почти раздражающая. «Где-то я это уже видел.» И — будто по сигналу — Шут замирает. Останавливается среди речи, почти незаметно. И поворачивает голову. Медленно. Как будто слышит чужую мысль и ощущает, что кто-то копается в воспоминаниях, куда нельзя. И поворачивается ровно на Драко. Пауза длится всего секунду. Арлекин отворачивается. Продолжает, будто ничего не было. Зал снова смеётся. А Драко — не смеётся. Он делает глоток и смотрит в стол. Мысль исчезла, но осадок — остался. Арлекин поворачивается кругом. Кланяется. — А теперь — антракт. Я иду за новой порцией паштета... и, быть может, за старой ложью. А то вдруг у кого-то в зале ещё остались мечты. Надо бы добить. Когда последний смешок затих, в зале повисла тишина. Арлекин замерла на середине зала, в нелепой позе, с одной рукой, вытянутой к потолку. Она будто ждала сигнала. Он последовал мгновенно. Голос Волан-де-Морта раздался из глубины зала. Шипящий, спокойный, с насмешкой: — Развлекаешь гостей, маленькая сорока? Арлекин обернулась резко. В следующую секунду сделала сальто назад, легко приземлилась у самого подножия трона и с подчёркнутым энтузиазмом склонилась перед ним. — О, Повелитель! Я просто напоминаю им, что ваша щедрость безгранична… — она выдержала паузу, будто давая залу догадаться о продолжении. — Ведь вы оставили им даже иллюзию достоинства. Он не ответил. Просто потянулся вперёд и схватил её за горло. Быстро, без лишних движений. В зале никто не шелохнулся. Она не сопротивлялась. Только засмеялась. Резко, высоким голосом, почти визгливо. Смех звучал неестественно, слишком громко для этой сцены. Он продолжался, пока он не разжал пальцы. Арлекин пошатнулась, но устояла. Смех оборвался резко, будто был выключен. Она выпрямилась, молча. Голова слегка склонена, взгляд вниз. Маска сдвинута, на шее остаётся красная полоса. На пару секунд — ни звука. Волан-де-Морт откидывается назад. На лице — то ли скука, то ли удовлетворение. Никто больше не смеётся. — Расти, маленький бунт. Я дам тебе расцвести... прежде чем сорву лепестки. Шут не говорит ни слова. Только поворачивается и медленно уходит в сторону от трона, как будто ничего не произошло. Дверь закрылась за ней мягко. Без щелчка. Шум бала остался по ту сторону — гул голосов, тонкая музыка, стеклянный звон. Здесь — тишина. Узкая комната, без окон, с тусклым светом от настенного факела. Запасное помещение для слуг. Никто сюда не заходит, если не знает. Она подошла к зеркалу. Сняла маску. Просто — одним движением. Без пафоса. Маска осталась на столе, наискось. Белая, с перекошенной усмешкой. Лицо под ней — чужое только в том, как устало оно выглядит. Гермиона посмотрела на себя. На красную полосу на шее. Прикоснулась к ней пальцами. Не сильно, просто чтобы понять, насколько больно. Ожога не будет, кожа не порвана. Останется след. Пройдёт за день. Это была не первая такая сцена. Просто сегодня он сжал сильнее. Она выпрямилась. Откинула волосы назад. На лице ничего. Ни страха. Ни гнева. Ни жалости. Только усталость. Она знала, почему он её оставил. Не потому, что пожалел. И не потому, что в ней было что-то ценное как в человеке — он давно не видел в людях людей. Для него она была символом. Трофеем. Побеждённой героиней, как доказательство окончательной победы для самого себя, даже если другие под чарами не узнавали её голос, а лицо было скрыто под маской. Её не убили сразу, как Гарри. Гарри нужно было непременно уничтожить — быстро, показательно. Без компромиссов. Он был лицом сопротивления, лицом надежды. Символом, который нельзя было переделать. Только сломать. Стереть. С Роном всё было иначе. Он просто исчез. Пропал. Может, умер. Может, засел так глубоко, что его давно сочли мёртвым. Гермиона слышала разные версии. Никто не знал точно. Даже она. Хотя раньше знала всё. Теперь — нет. Она знала только то, что Орден всё ещё существует. Где-то. В подземельях, в подвалах, на заброшенных квартирах. Может быть, сменили имена, адреса, цели. Она не знала, кто туда входит сейчас. Кто выжил. Кто продолжает бороться. И продолжает ли. Но она знала одно: они были далеко. От Волан-де-Морта, от Совета, от его ближайшего круга. Они не знали, что происходит внутри. Они не видели балов, не слышали приказов, не смотрели, как он сжимает горло — и смеётся. Они не слышали, как Арлекин кричит в зале, и как весь зал замирает. А она знала. Она была там. И она согласилась. Потому что была альтернатива. Умереть — быстро, чисто, гордо. Или жить — вот так. В извращённой пародии. Но с возможностью что-то делать. Хоть что-то. Хоть когда-то. Он оставил ей свободу в пределах сцены. Она смотрела в зеркало и думала: ещё один бал прошёл. Ещё один вечер, когда её не убили. Значит, всё идёт по плану. Какой бы больной этот план ни был. Мысли скользнули к нему. Драко. Он был там сегодня. Он редко появлялся. Эти балы, собрания, игры — казалось, они его тяготили. И она это понимала. Она никогда не подходила к нему. Ни разу. Не шутила, не бросала реплик. Не вызывала. Он был один из немногих, кого Арлекин обходил стороной. Интуиция. Или страх. Она не знала. Но где-то глубоко было ощущение: он может узнать. Даже сквозь маску. Даже сквозь новый голос. Даже сквозь Арлекина. Он всегда был наблюдательным, слишком внимательным. Слишком похожим на человека, который однажды увидит слишком много. Гермиона взяла маску со стола. Надела обратно. Медленно, точно. Вернула себе искажённую усмешку. Вернула Арлекина. Дверь снова открылась — и Шут вышел обратно в коридоры бала.