Часть 2

Гермиона сидела рядом с Тёмным Лордом. На этом балу её место было не на полу, не среди гостей, не в тени колонн. Сегодня — рядом с троном. На ступеньку ниже, но всё равно ближе, чем кто-либо другой. Почётная позиция. Насмешка. Напоминание. Волан-де-Морт восседал в центре зала, опираясь рукой на подлокотник трона. Спокойный. Расслабленный. Внешне — почти безразличный к происходящему. Но Гермиона знала: он замечал всё. Каждый взгляд, каждое движение, каждую неверную интонацию в голосе приближённого. Он слушал, как кто-то смеётся, как кто-то молчит, как кто-то дышит — и делал выводы. А потом — делал расчёты. Её маска сегодня была с позолоченными завитками по краям и тёмной, почти чёрной подкладкой. В ней трудно дышать. Но она не снимала её. Никогда — здесь. Гости мелькали перед глазами, как куклы. Те же лица, те же фразы. Поддакивания, комплименты, подчёркнутая вежливость. Они смеялись — громко, фальшиво, будто старались перекричать собственную тревогу. Выпивали щедро, наслаждались вином, закусками, друг другом, своими титулами и свободой, которую им позволили сохранить. Рука Волан-де-Морта едва заметно дотронулась до её локтя. Сигнал. Пора выступать. Гермиона поднялась. Медленно, выверенно, без излишней театральности. Она уже давно поняла, как он предпочитает — чтобы публика думала, что спектакль начинается не по приказу, а как будто сам собой. Словно это её порыв, её настроение, её каприз. Она шагнула к краю лестницы, бросив взгляд в толпу. Где-то, на периферии зала, она уловила знакомый силуэт — белоболосый, стоящий чуть в стороне. Драко Малфой. Он появился. Неожиданно. Он редко бывал на балах, ещё реже — оставался надолго. Но в последнее время зачастил, приходил почти на каждый. Он не подходил к ней, не говорил. Но смотрел. Не как остальные — не как на фарс, не как на опасного шута с лицензией на безумие. Он смотрел с каким-то… странным восхищением. Будто Арлекин была для него новой головоломкой, яркой, дерзкой, из тех, что хочется разгадать. Он не знал, кто она. Это было ясно. Не узнавал. Не догадывался. Но, возможно, именно потому и не мог отвести взгляда. В ней было что-то, что цепляло. Что-то в интонациях, в том, как она ходила по грани дозволенного. В том, как смеялась, будто бросала вызов — всем и каждому. И Гермиона — нет, Арлекин, — смотрела на него тоже. Из-под маски, из-за слоёв магии, театра, выученного безумия она позволила себе мысль, крохотную, тихую, как дыхание между репликами: Пусть остаётся. Пусть смотрит. Её обиды — те старые, прежние, светлые, из жизни до спектакля — давно уже сгорели. Не вспыхнули — нет. И пока всё оставалось ложью, пока лица гостей блестели от пота и вина, — она была готова признать, что присутствие Малфоя ощущалось почти комфортным. Пусть странно. Пусть абсурдно. Но это был хотя бы кто-то, кого она знала. Да, он был врагом. Старым, надёжным, как оружие, которое давно не берут в руки, но знают — сработает. По сравнению с остальными марионетками, блестящими и пустыми, он казался почти… близким. По крайней мере, ближе, чем Тревор Крамб из Отдела Архивного Молчания. Он был из тех времён, когда враги были понятными. Когда они спорили — по-настоящему. Когда ненависть была честной, а не вымученно-официальной. И, возможно, именно поэтому — на его фоне другие гости казались ещё более пустыми. Ещё более жалкими. Гермиона — теперь уже Арлекин — спустилась по лестнице. Ткань её костюма — чёрный бархат с алыми вставками — мерцала. Она танцевала, но не вальс. Не менуэт. Нет. Она скользила между столами, как тень с намерением. Не грация — угроза. Не лёгкость — вызов. — Ах, маркиза Селвин! — воскликнула она, резко остановившись перед старушкой с париком и лицом, натянутым до ушей. Голос её — чужой, заколдованный, глумливо-прекрасный. — Вы снова здесь? Какая удача! Значит, яд был не слишком крепок. Смех. Кто-то хихикнул, кто-то закашлялся, кто-то резко сделал вид, что пьёт. Маркиза побледнела. Арлекин сделала пируэт, схватила бокал с чужого стола, глотнула — и театрально закашлялась: — Уф. Слишком сухое. Напоминает мне одного министра, уволенного за "недостаточную лояльность". В зал снова прокатился смех. Смешанный с тревогой. Это был не просто юмор. Это была проверка. Насколько далеко можно смеяться? Гермиона чувствовала это. Энергию толпы. Внимание Волан-де-Морта. Оно касалось затылка, скользило по шее. Он наблюдал. Но пока — не вмешивался. Пока — позволял. Значит, я могу продолжать. Арлекин подпрыгнула на платформу у фонтана, развернулась к залу и раскинула руки, как кукловод, поймавший сразу все нити: — Добро пожаловать, дорогие мои! Сегодня вечер честности. Сегодня — бал без масок. Что, вы в них? Как мило. Но не переживайте — я вас уже узнала. Вы носите их не на лицах, а в сердцах. Там и прячутся ваши настоящие гримасы. Зал захохотал. Слова повисли в воздухе, как проклятие на репетиции: ещё не сработало, но уже чешется. А Арлекин смотрела на них, на всех. И на Малфоя — тоже. Он не смеялся. Он стоял, как статуя, но взгляд его был живой. Почти… восхищённый. Почти — участливый. Ты не смеёшься, — подумала она. — Значит, понимаешь. Значит, слушаешь. Она вертелась, будто в танце, тыкала пальцем, пародировала голоса. С её губ срывались фразы, в которых узнавали себя герцоги, лорды, дамы с манерами и теми самыми тайнами, что не выносят дневного света. Шутка, подделка, пауза — и каждый выпад был выверен, как заклинание. Чисто. Без шрама. Но с послевкусием. — Пейте, господа! За мир, где черепа — это декор, пытки — хобби, а истина живёт под кроватью и просит не будить её до конца режима! За общество, где "да, милорд" — это универсальный ответ на все философские вопросы! И вдруг она замолчала. Зал замер. Как будто сама магия сжала глотки зрителей. Только колокольчики на её туфлях прозвенели, один раз, жалобно. Арлекин выпрямилась, посмотрела на Тёмного Лорда. Медленно склонилась в поклоне. Слишком глубоко — чтобы быть уважительным. Слишком театрально — чтобы быть искренним. Затем — повернулась к толпе. И тихо, почти шепотом, сказала: — А теперь — аплодисменты. Или, если боитесь... можете просто выдохнуть. Аплодисменты вспыхнули, как взрыв. А Драко Малфой всё смотрел. Смотрел на неё. Не отводя глаз. И только теперь — только сейчас — чуть улыбнулся. Арлекин медленно вернулась по ступеням, вальяжно — как будто после балета или боя, кто их вообще теперь различает. Колокольчики её шагов всё ещё звенели, хоть и тише. Ещё чуть-чуть — и в этом звуке появится усталость. Но пока — только эхом расходилось ощущение власти. Временной, нарочитой, нарисованной, как мелом по чёрной доске — всё сотрётся, когда появится тряпка пострашнее. Она снова оказалась у трона. И в то же мгновение — снова ниже. Точно на ту ступень, ни на сантиметр выше. Волан-де-Морт не посмотрел на неё. Не кивнул. Не издал ни звука. И всё равно — одобрил. Она это чувствовала. Но ты знаешь: один неверный шаг — и останешься только как легенда. Или как пятно. Она стояла — без движения. Минуту. Две. Пока не почувствовала взгляд. Не властный. Не равнодушный. Не угрожающий. Любопытный. Снова он. Малфой. Он по-прежнему стоял у колонны. Всё такой же, как статуя, но с глазами живого. Он не аплодировал. Не улыбался теперь. Просто смотрел. На неё — будто пытался разобрать механизм, разложить её реплики на шестерёнки, грим — на формулы, безумие — на причины. И Арлекин — нет, Гермиона — почувствовала это почти физически. Любопытство Малфоя всегда было чем-то… другим. Не праздным, как у прочих. Не лениво-поисковым, не ради слухов. Он копал. Когда-то — в книгах. Теперь — в людях. И если он решил копать в ней… Ты не найдёшь меня, Драко. Не в этом слое. Не в этой сцене. Не в этой плоти из смеха и боли. Она отвернулась — грациозно, как дама, которой надоел разговор, которого не было. И снова застыла. Потому что почувствовала вторую волну внимания. Не зрителей. Не Малфоя. — Его. Волан-де-Морт всё ещё не смотрел. Но его внимание накрыло её, как тень — глухая, колючая, всепроникающая. В его молчании было больше смысла, чем в одах. Оно несло вопросы. — Зачем ты смотрела так долго? — На кого ты смотрела? И если она споткнётся — ей покажут, что даже шутам можно наступить на горло. И всё же она не отступила. Она развернулась. Обошла трон. Легко, плавно. Как будто просто ищет удобное место. — Тёмный Лорд, — сказала она негромко, пытаясь не показывать, как её карёжит от этой вежливости к злейшему врагу. — Разрешите напомнить: следующий акт — фейерверки. Или вы предпочитаете пропустить эту часть? Он не ответил. Но пальцы его едва заметно коснулись подлокотника. Как дирижёр касается воздуха. Сигнал. Фейерверки, значит, пора зрелищ. Показательной казни не будет — сегодня. Видимо, вино и яд маркизы Селвин достаточно всколыхнули голод толпы. Она вновь спустилась, почти вплыла в толпу. Шут с острыми шутками. Арлекин с голосом, как лезвие. Гермиона — забытая. Малфой остался стоять. У колонны. Там же. И когда первый залп магических искр разорвал воздух над балконом, раскрасив потолок в багряное и синее, — он снова посмотрел. Прямо. Долго. В фейерверках плясали демоны, львы, буквы, лозунги: «Слава Победе», «Очищение — это сила», «Страх — залог порядка». О, как изящно. Как художественно. Как кроваво красиво. Он продолжал смотреть. Так смотрят на огонь — зная, что можно обжечься, но всё равно протягивая ладони ближе. Как будто тепло того стоит. Он не узнавал её. Конечно, нет. Гермиона давно перестала быть кем-то, кого можно узнать. — Зрелище, — сказал Волан-де-Морт вдруг. Тихо, но отчётливо. Так, что она услышала, даже сквозь гром салюта. Голос, от которого внутри всегда всё сжимается. Она остановилась. На полшага. Повернулась медленно, не сгибая шеи. Шут с достоинством королевы. — Милорд? Он сидел в тени. Только глаза — два уголька без жара. — Фейерверки. Люди радуются. Люди забывают. В этом — вся суть победы. Не в крови. В забывчивости. Ты согласна? Её пальцы сжались в складках костюма. Он не спрашивал. Он проверял. — Забывчивость — это удобство, — ответила она с улыбкой и с наигранной лёгкостью. — Пока есть новые зрелища — можно не вспоминать, на чём построена сцена. Он чуть наклонил голову. Почти как интерес. Почти как…удовлетворение. — Ты умна, Арлекин. И ещё ты смотришь слишком долго. Её сердце замерло. Только на секунду. Но она услышала это. Удар — пустота — новый удар. — На сцене важно смотреть, милорд. Люди — это реакция. Без неё — нет пьесы. — Люди — это сырьё. — Он встал. Просто, без эффекта, но всё затихло. Даже фейерверки, казалось, тускло моргнули. — Реакция — не цель. Только показатель. Он сделал шаг вниз. Она — ни шага назад. Не сегодня. Не перед ним. — А ты хочешь чего-то большего, — сказал он почти ласково. — Я чувствую. Ты хочешь быть не только отражением пороков. Ты хочешь быть тем, кто их им намеренно показывает. Она не ответила сразу. Не потому, что не знала, что сказать. А потому что выбор слов в таких диалогах — игра не на жизнь, а на смерть. — Я хочу, чтобы пьеса шла, — ответила она наконец, ещё шире улыбнувшись. — Без финала. Без занавеса. Без утраты интереса. Он подошёл ближе. Так близко, что от его присутствия воздух вокруг казался сжатым, как до грозы. — Это похоже на жажду. На голод. Ты голодна, Арлекин? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Не более, чем публика, милорд. Мгновение — пауза. А потом он… улыбнулся. Почти. Или это была тень, пошевелившаяся у его рта. — Хорошо. Сегодня — без финала. Сегодня — только фейерверки. Он повернулся. Ушёл в глубину трона, как будто исчез, а не пошёл. А она осталась. Стоять. Как шут. Как воин. Как человек, которому пообещали: спектакль будет продолжаться. Пока ты держишь маску. Пока ты не вспоминаешь. И где-то в толпе, среди лозунгов, в дыму магии и выдохов, всё ещё стоял Драко. И, кажется, всё ещё смотрел. Как только Тёмный Лорд исчез — без звука, как пыль, как страшный сон при пробуждении, — сцена будто выдохнула. И он понял — момент настал. Малфой оторвался от колонны. Медленно. Каждая его мышца сомневалась. Но всё же шагнул. По дуге, не прямо, не вызывающе. Он обходил толпу, обходил глаза. Неуклюже для него — но предельно осторожно. Он не смел ступить на ступени. Это была её сцена. Он чувствовал это телом. Не правилом — законом. — Ах, — сказала она, шагая на руках, — и всё же, милорд, вы как всегда вовремя. Она спрыгнула на ноги, поклонилась, заложив одну руку за спину. Малфой остановился. Не слишком близко. Почтительно. — Ты шутишь даже в одиночестве? — спросил он. Голос — низкий, ровный, с тем тонким нажимом, который можно спутать с влечением. Или с подозрением. — Разве мы когда-нибудь бываем в одиночестве? — пропела она, изогнувшись в почти невозможной позе. — Я, например, живу с минимум шестью персонажами, четырьмя страхами и двумя анекдотами, которые не понимаю сама. Она выпрямилась, теперь в полоборота, боком к нему, как к кавалеру на балу, где никто не умеет танцевать. Он смотрел на неё внимательно. Без ухмылки. Без прямого вопроса. Но глаза были жадными. Почти как у Тёмного Лорда — но по-другому. С жаждой понимания, а не власти. — Ты… не боишься его? Она изогнула бровь. Настолько театрально, что это стало почти репликой из пьесы. — А чего мне бояться, милорд? Уволит? Убьёт? Попросит автограф? Он не ответил. Только сделал полшага ближе. Всё так же, не касаясь ступеней. — Я не видел тебя раньше. До… всего этого. Она наклонила голову. — Это потому что раньше я была невидимой. Или скучной. Или несуществующей. А теперь — вот. Бах. И шутка превратилась в человека. Он вновь молчал. Но в его взгляде была мысль. Её можно было услышать, как гул за стеной. Кто ты? А она знала, что он спрашивает это — и что нельзя отвечать. Не словами. Не правдой. — Арлекин, милорд, — сказала она с лёгким реверансом. — Всего лишь Арлекин. Слуга Сцены. Гость Памяти. И проводник туда, где весело, пока не станет страшно. Он, впервые, слегка склонил голову. Признание. Или капитуляция перед игрой. — Я так понимаю, что это большая-большая тайна кто под маской. Она усмехнулась. — Милорд, вы будете разочарованы. Там под маской — ещё одна. А под ней — ещё. До самой тьмы. Он всё ещё стоял. И смотрел — как будто пытался запомнить её шаги, не разобрать, а именно запомнить. Как делают с мелодией, которую боишься забыть. — Знаешь, — сказал он вдруг, чуть тише, чем нужно, чтобы фраза стала игрой. — Ты зря тратишь маску. Она обернулась. — Простите? Я разве выставила её на торги? — Нет, — он усмехнулся, медленно обходя полуокружность. Теперь он будто рисовал круг вокруг неё. — Просто я бы хотел увидеть, что под ней. Не лицо — нет. Настоящую тебя. — Милорд, вы кокетничаете. Я начинаю подозревать, что под вашей накрахмаленной душонкой прячется романтик. — И что тогда? — Тогда я возьму вас в ученики. Или в пациенты. — Лучше в любовники, — сказал он слишком спокойно, но шутливо. Она на миг замерла. Улыбка осталась, но взгляд стал острым. — Ах, вы из тех, кто сначала говорит "любовники", а потом спрашивает имя? — Я из тех, кто сначала говорит "любовники", а потом не спрашивает ничего, — отозвался он с ленивой полуулыбкой. — Угадаю сам. И если ошибусь — будет весело. — Милорд, вы опасны, — шепнула она, приближаясь на шаг. — Или хотите таким казаться. — Я просто...очень, очень внимателен. Она выпрямилась. Покрутилась, изогнулась, прижала руки к груди и театрально вздохнула: — Боги мои, кто-то ещё смотрит на меня, как на человека, а не на куклу! Как же неловко… Я ведь почти привыкла быть тенью. — А я — привык играть с тенями, — ответил он. — Но ты… ты как-то иначе мерцаешь. — Будто я отравлена фосфором? — Будто ты сияешь изнутри. Или горишь. Она подошла ближе и посмотрела ему прямо в глаза. — Тогда остерегайтесь, милорд. Я не свечка. Я костёр. И если вы слишком долго рядом — обгорите. Он улыбнулся. — А если я уже обгорел? — Тогда, — она склонила голову, касаясь пальцем его подбородка, — хорошего вам вечера, пепел. И исчезла — прыжком, кульбитом, смехом, тенью. Драко остался стоять в пустоте, где только что была она. Где-то над ним снова взорвался фейерверк — яркий, синий, в форме черепа. Толпа ахнула, зал взорвался в восторге. Он провёл пальцами по подбородку — там, где она коснулась. Там было… тепло. И чуть-чуть страшно. — Ты действительно сошла с ума, — пробормотал он себе под нос. — Или я. Но Арлекин… Нет, она не была безумной. Безумных не бывает таких точных. Она действовала, как ядовитый клинок, заточенный слишком хорошо — не порезаться невозможно, но порез всегда не там, где ждёшь. Он обернулся. Вокруг гремел бал, кружились пары, пьяные элиты хлопали по спинам друг друга, кто-то уже начал петь «Очищение — это наша суть», фальшиво и с ритмом обморочного карнавала. Тем временем Арлекин металась по балу, как огонёк на ветру — хохочущая, дерзкая, скользкая, как мыло. — Лорд Булстроуд, вы сегодня так элегантны, что я почти не узнала вас! — Она подскочила к толстому волшебнику с лицом, как варёная репа, и соскочила раньше, чем он успел ответить. — Мадам Паркинсон, прелестная шляпа! Такая высокая — в неё можно спрятать предательство, прошлое и пару любовников! Она смеялась. Все смеялись. А внутри она считала шаги. От трона до колонны. От Малфоя до выхода. От жизни — до падения. Шаг. Шаг. Пируэт. — Ах, юный Нотт! — Арлекин возникла из толпы, как ошибка в реальности, и мгновенно схватила Теодора под руку. — Всё ещё преданны искусству тишины и презрения? Прекрасно! В мире, где все кричат, именно молчание — самый изысканный крик. Теодор посмотрел на неё так. — Правда — это то, что звучит громче всего. Так нас учили, не так ли? — Конечно! — она всплеснула руками, как актриса на пике мании. — Как я могла забыть! С этими словами она резко вывернулась. — О, юные ученики при дворе... какие свеженькие! Словно их только что вынули из упаковки под названием «Новая кровь»! Толпа хохотала. Никто не знал, смеются ли они вместе с ней — или над собой. А она шла — мимо тронного зала, мимо колонны, мимо Малфоя. Не глядя на него — нарочно. И всё считала шаги. Один. Второй. Третий.