Часть 14

Его хлебушек

На следующий день стыд от «настенной галереи» всё ещё грыз Юна, и он то и дело бросал на Хёка недовольные взгляды и ворчал под нос. Но общее состояние его было заметно лучше: щёки порозовели, в глазах вернулась привычная живость, шаги стали увереннее. Хёк, как всегда собранный, перед уходом подошёл к нему, молча наклонился и поцеловал в макушку. Это уже стало их утренним ритуалом. Юн лишь хмыкнул в ответ, делая вид, что это его раздражает. День тянулся в привычном ритме: рисование, бессмысленное бренчание на клавишах, переключение каналов. И вдруг Юн вспомнил: скоро его день рождения. Мысль была приятной, но он тут же отогнал её — сегодня у Хёка важнейшая операция, длинная и сложная. Звонить точно нельзя. К вечеру, сидя на подоконнике и очищая апельсин, Юн машинально посмотрел на часы в телефоне. Хёк должен был вот-вот вернуться. Он высунулся из окна, всматриваясь в сумеречную улицу. И увидел. Да, это был Хёк, его прямая, узнаваемая фигура. Но… с ним кто-то шёл. Женщина. И они… обнимаются на прощание? Нет, это больше, чем формальное прощание. Она обнимает его, и он, кажется, слегка отвечает на объятие. Потом они вместе направились к подъезду. Юн отпрянул от окна, нахмурившись. Сердце странно и неприятно сжалось. Через несколько минут в квартире раздался звук ключа. Вошли двое. Хёк с его обычной невозмутимостью представил:

Это доктор Ким, моя коллега. Её дом пострадал от пожара. Она переночует у нас, наша квартира ближе к госпиталю. —

Женщина вежливо улыбнулась. Юн же, не глядя ни на неё, ни на Хёка, буркнул: —Мне всё равно. И прошёл в спальню,громко хлопнув дверью. Он не выходил. Хёк звал его на ужин, потом пришёл сам, напоминая о строгом расписании приёмов пищи. Юн, уткнувшись в подушку, ответил: —Я уже здоров. Просто не хочу.

Что случилось? —

спросил Хёк, садясь на край кровати.

Всё ли в порядке? Что болит?

—Всё хорошо, — отрезал Юн, и его голос звучал неестественно плоско. Он и сам не мог понять силу этой внезапной, глупой обиды. Но вид того, как Хёк обнимает кого-то другого, и мысль, что эта «кто-то» теперь тут, под одной крышей, резали его по живому. Неужели это… ревность? Но Хёк ведь его мужчина. Так ведь? Теперь в этом была какая-то неуверенность. Пока Юн страдал в одиночестве, на кухне доктор Ким восхищалась «милыми рисунками» на стене. — Довольно милые рисунки. Твой друг рисовал?

Да. —

— У вас наверное крепкая дружба, раз ты повесил его рисунки на стену. Ой, это же тот оживший пациент! Неужели ты реально забрал его к себе?

Я забочусь о нём. —

— Ему повезло. И благодарю за помощь. Я завтра уйду! Наверное, помешала вам.

Угу. —

Позже, когда гостья устроилась на диване, Хёк, помывшись и растирая волосы полотенцем, зашёл в спальню. Юн лежал, отвернувшись к стене, и смотрел в телефон, но было видно, что он не читает, а просто тупит в экран.

Тебе нельзя долго лежать на боку, —

тихо напомнил Хёк.

Тишина. Он подошёл к кровати,пристально глядя на ссутулившуюся спину.

Ты не кушал. Ничего не болит?

Коснулся его плеча.

Юн дёрнулся и отвернулся ещё сильнее, нахмурившись. — Нет. Отстань.

Хёк моргнул,анализируя ситуацию.

Что случилось? —

— Ничего! —Юн почти прошипел. — Сказал же, отстань! Хёк медленно моргнул. Он погладил Юна по голове — привычный жест утешения. Но сегодня Юн резко убрал его руку и замер, сделав вид, что спит. Хёк почувствовал странную пустоту. Сегодня без объятий? Обычно Юн сам прижимался… Ки Хёк не стал настаивать. Он просто лёг на свой край кровати, оставив между ними привычное пространство. Но тишина и холод, исходящие от спины Юна, были невыносимы. Через несколько минут он решительно пересёк разделяющую их полосу простыней, подтянул Юна к центру кровати, крепко обнял сзади, укрыл одеялом и мягко поцеловал в щёку, пытаясь вернуть всё на привычные рельсы. Но Юн снова вырвался. Он лёг на бок, спиной к Хёку, отодвигая его руки. — Я ТЕБЯ РЕВНУЮ! —вырвалось у него наконец, сдавленным от напряжения шёпотом, который прозвучал как крик в тишине комнаты. — ПОЧЕМУ КАКАЯ-ТО ЖЕНЩИНА НОЧУЕТ У НАС? РАЗВЕ МЫ… ТЫ МОЙ МУЖЧИНА! Последние слова повисли в воздухе, оглушительные и неловкие. Юн сам осознал, что сказал, и с мучительным стыдом прижал раскалённое лицо к матрасу. Ки Хёк замер. Мозг, привыкший к секундному анализу критических ситуаций, на мгновение дал сбой. «Его мужчина?» Затем пошла обработка: биологические показатели Юна (повышены, стресс), контекст (гостья, объятие), эмоциональный подтекст (ревность, чувство собственности). Вывод? Предельно ясный. И, к своему собственному удивлению, Ки Хёк почувствовал, как по его шее и ушам разливается тёплая волна смущения. Но хирург взял контроль над ситуацией. Он снова погладил Юна по голове, на этот раз его движения были твёрже, увереннее. Голос прозвучал низко, спокойно, без тени насмешки:

Конечно, я твой мужчина. Она просто моя коллега. У неё случился пожар. Наша квартира ближе к работе. Я же специально купил её здесь, чтобы было удобно. Завтра она уйдёт. И я больше никого сюда не приведу. —

Юн слушал, и глыба льда в его груди начала таять. Он был доволен этим ясным, прямым ответом. Но что-то ещё щемило. Юн шлёпнул его по плечу скорее для вида, но гнев уже таял, сменяясь изумлением. — Ты... купил целую квартиру? Просто так? — он вытаращил глаза. — Мы могли снимать! Это же...

Это инвестиция, —

невозмутимо отрезал Ки Хёк, пряча улыбку в его волосах.

И наш дом. Где тебе безопасно. Где можно вешать на стены что угодно. —

Юн притих, переваривая. «Наш дом». Звучало... слишком громко. Слишком навсегда. От этого щемило в груди, но приятно. — Всё равно соврал, — пробормотал он, но уже прижимаясь ближе. — И с коллегой этой... обнимался. Я видел из окна. Ки Хёк на мгновение отстранился, чтобы посмотреть ему в лицо. В его глазах мелькнуло понимание, а потом — редкая, открытая нежность.

Это был дружеский жест поддержки. Она потеряла всё. Но даже если бы это было что-то ещё... —

он взял руку Юна и прижал её к своей груди, прямо над сердцем.

Здесь место только для одного безумного рэпера, который рисует ужасные картинки и ест мармелад в запретное время. Только для тебя. —

Юн почувствовал, как по его щекам растекается жар. Он отвёл взгляд, но пальцы непроизвольно сжали ткань пижамы Ки Хёка. — Ладно... принимаю твои извинения, — фыркнул он, стараясь звучать величественно. — Но с условием! Завтра ужин — не полезный суп, а пицца. И кола. Немножко. Ки Хёк задумался на секунду, мысленно сверяясь со списком разрешённых врачом продуктов.

Пицца с овощами и куриной грудкой. И минеральная вода. Без газа. —

— Эй! Это нечестно!

Это компромисс, —

невозмутимо заключил Ки Хёк и снова притянул его к себе, на этот раз крепко обняв, как бы закрывая тему.

Спи. Завтра она уйдёт, и всё будет как раньше. —

— Не как раньше, — тихо, в полудрёме, поправил его Юн, утыкаясь носом ему в шею. — Раньше у нас не было нашего дома. И стены с моими рисунками... Ки Хёк не ответил. Он просто ещё крепче сжал объятия, и в тишине комнаты его молчание было красноречивее любых слов. Да, ничего уже не будет как раньше. Потому что «раньше» было пусто, холодно и одиноко. А «сейчас» было вот это — тепло, глупые рисунки на стене, тяжёлое дыхание на своей коже и безумный, невероятный человек в его руках, который считал его «своим мужчиной». Это было в миллиард раз лучше. На следующее утро коллега, заметив, как Ки Хёк молча, но с какой-то особой тщательностью готовит на завтрак омлет с овощами (явно не для себя), а потом несёт его в спальню с выражением сосредоточенной нежности на обычно бесстрастном лице, тихо собрала вещи и ушла, даже не попрощавшись. Она всё поняла. И на душе у неё стало чуть светлее — не только из-за крыши над головой на одну ночь, но и потому, что даже такой ледяной человек, как Ки Хёк, нашёл своё странное, тёплое солнце.