Часть 13

Галерея его мира

Всю ночь Юн ворочался, в полудреме обнимая Ки Хёка и бормоча бессвязные «спасибо» за мармелад, краски, за то, что носил, за прогулку. Хёк наконец вздохнул в темноте, положил руку на его взъерошенную макушку и погладил, его голос прозвучал тихо и устало, но без раздражения:

Прекрати. Наоборот, это я благодарен тебе. За то, что ты живёшь. Не благодари меня за такие простые вещи. Они… очевидны. —

Потом он повернулся на бок и обнял Юна, одной широкой ладонью поглаживая его спину через тонкую ткань футболки. Юн замер в этом внезапном объятии, снова впав в лёгкий ступор, а потом хмыкнул и уткнулся носом в его грудь, отвечая на объятие. Простые вещи? Для Ки Хёка, может, и так. На следующий день, оставшись один, Юн покушал кашу, устроился у окна с новыми красками и задумался. Идея пришла сама собой. Он старательно, кончиком языка высунув от усердия, вывел на бумаге два схематичных человечка: один повыше, с прямой палочкой-спиной и суровыми черточками-глазами, другой — пониже, с волнистой шапкой волос и широкой дугой улыбки. А между ними — кривое, но от всего сердца нарисованное ярко-красное сердечко. Он сфотографировал свой шедевр и отправил Ки Хёку с подписью: "Смотри что я нарисовал! Красиво?" В перерыве между операциями Ки Хёк заглянул в телефон. Его строгий, сосредоточенный взгляд упал на картинку. На его непроницаемом лице ничего не изменилось. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое раньше было пустым, что-то дрогнуло, сжалось, а потом растаяло, наполнившись тихим, согревающим светом. Весь оставшийся день он сиял. Не улыбкой — он почти не улыбался на работе. Но его обычная ледяная аура смягчилась, движения стали чуть менее резкими, а взгляд, бросаемый на мониторы и инструменты, приобрёл какую-то редкую, почти человеческую мягкость. Он вернулся домой раньше обычного. Не сказав ни слова, он обнял Юна, стоявшего у плиты, и крепко прижал к себе, на миг опустив лицо в его волнистые волосы. Потом отстранился, посмотрел ему в глаза и тихо сказал:

Красиво. Очень. —

А затем он взял тот самый рисунок, нашёл в шкафу небольшую рамку под стеклом (откуда она взялась — осталось загадкой) и… повесил на стену в гостиной. Прямо напротив входной двери, так что первое, что бросалось в глаза, заходя в квартиру, были эти два человечка и кривое сердечко. — ХЁК! — завопил Юн, увидев это. — ЧТО ЗА?! ПОЧЕМУ ТЫ ПОВЕСИЛ ЭТО ГАВНО НА СТЕНУ?!!?!?! Он стоял посреди комнаты, нахмурившись, его щёки пылали от стыда. Это же детский каракуль! Нелепый и ужасный! Ки Хёк, стоявший у стены и оценивавший ровность расположения рамки, обернулся. Его взгляд был спокоен, а в уголках губ играла та самая, едва уловимая ухмылка.

Нет. Она прекрасна. Ты хороший художник. —

— Я вообще-то рэпер!!! — почти взвыл Юн, в отчаянии схватившись за голову. — Я НЕ БУДУ БОЛЬШЕ РИСОВАТЬ! УБЕРИ ЭТО! Но рисунок остался висеть. И, к ужасу Юна, он продолжил рисовать. От скуки, от переполнявших его чувств, которые пока не складывались в рэп. Он рисовал кота, похожего на облако, солнце с дурацкой рожицей, тарелку полезной, но ненавистной овсянки. И каждый новый «шедевр» Ки Хёк аккуратно оформлял в простенькую рамку и находил ему место на стене. Вскоре целая стена превратилась в хаотичную, яркую, детскую галерею, кричаще контрастирующую со стерильным минимализмом остальной квартиры. — СРАЗУ БРОСАЮТСЯ В ГЛАЗА!!! — стонал Юн, закрывая лицо руками. — АХХ, ТАК СТЫДНО! Однажды вечером коллеги Ки Хёка — два хирурга — зашли обсудить сложную предстоящую операцию. Квартира Ки Хёка была рядом с госпиталем. — О, — один из них, войдя, удивлённо поднял брови, окидывая взглядом необычный интерьер. — Ожившего друга к себе забрал? Как он?

Поправляется, —

коротко кивнул Ки Хёк, но в его односложном ответе прозвучала непривычная теплота.

Они сели в гостиной, и пока шло обсуждение схем, разрезов и прогнозов, их взгляды то и дело скользили по стене, усыпанной наивными рисунками. Уголки их профессионально-сдержанных ртов начинали дёргаться. Было забавно видеть эти детские картинки в доме их самого строгого, бесстрастного коллеги. Закончив работу, они получили от Ки Хёка по стакану воды и не удержались. — А коллекция у тебя… оригинальная, —осторожно заметил один, указывая подбородком на стену. Ки Хёк сел в кресло, откинулся на спинку и сам посмотрел на рисунки. Его взгляд, обычно аналитический и холодный, стал на удивление мягким.

Они… прекрасны, —

сказал он просто, без иронии.

Им есть там место быть. —

Юн в это время сидел в спальне, яростно чиркая карандашом по новому листу, пытаясь излить своё возмущение. — ПЕРЕД ВСЕМИ КОЛЛЕГАМИ!!! —шипел он сам себе. — ААГХХХ! КАК СТЫДНО! ВИДЕЛИ ЭТИ УРОДСКИЕ РИСУНКИ! Но, закончив новый рисунок — злую карикатуру на самого себя, рвущего волосы перед стеной с картинами, — он всё равно не выбросил его. Положил на стол, чтобы Ки Хёк увидел. Потому что, несмотря на весь стыд, где-то глубоко внутри ему нравилось, что его кривые человечки и глупые сердечки занимают такое важное место в мире Ки Хёка. Они были его меткой, его самым ярким и живым штрихом в этом когда-то безупречно-стерильном пространстве. Его личной, дурацкой и самой дорогой галереей.