Исповедь

Съёмки второго сезона «Битвы сильнейших» стартовали в привычном особняке в самом сердце Москвы. Тот же затхлый запах кофе, тот же свет вечно мигающих софитов, напряжённая, почти гулкая энергетика. Здесь — между камерами, змеями проводов и закулисной спешкой — снова встретятся двое. Когда-то они почти стали семьёй.   Почти.   Но это "почти" давно растворилось во лжи, боли и чужих ошибках. И теперь казалось абсурдным, что они снова дышат одним воздухом.   Она.   Снова рядом.   Та же? Нет, совсем другая. Ещё более женственная и уверенная, с той самой прямой спиной, которая раньше вызывала в нём желание защитить, а теперь — щемящее уважение и страх. Она двигалась и выражалась точно, сдержанно, как гордая мифическая птица, хранящая внутри огонь, но не позволяющая ему вырваться наружу. В каждом её шаге чувствовалось: она больше не позволит приблизиться без разрешения.      Ангелина будто стала холоднее. Или это просто он обжигался о ледяную стену, выстроенную из непрощённых обид. Между ними — не только годы, но и вечность, выложенная из её одиночества и его предательства.   Максим стоял чуть поодаль, словно боялся даже дышать громко. После тюрьмы он стал другим. Не внешне — душой, что-то в нём надломилось, треснуло и уже не склеилось. Нервы будто лишились оболочки — всё чувствовалось пронзительнее и ярче. Он не чувствовал себя сильным — сила возвращалась к нему рывками. То вспыхивала, то гасла, как старое электричество в полуразрушенном доме. Но сейчас ему казалось, что всё его нутро снова обнажено перед ней, как в первый раз.    

***

Шум в коридоре на секунду стих, когда его взгляд упал на девочку. Она сидела у окна, совсем маленькая, лет пяти, с чёрными косичками, чуть неаккуратно перевязанными розовыми резинками, в её руках был медвежонок. Но больше всего его поразили её глаза — зелёные, любимые, с каким-то странным блеском, как у взрослого. Это был взгляд, который он знал, потому что видел его раньше, в видениях, которые преследовали его несколько лет. Максим поймал себя на мысли, что не в силах оторваться, смотрел пристально и слушал внимательно своё шестое чувство.  Вдруг девочка с естественным детским любопытством, но странно спокойным тоном сказала: — А я тебя знаю, — она улыбнулась, как будто делилась большим секретом. Максим замер, пытаясь собраться с мыслями, сердце его будто пропустило удар, внутри разливался то ли жар, то ли нежное трепетное тепло. — Откуда, милая? — с лёгкой улыбкой вопрошал он. — Я подглядела, когда мама смотрела телевизор, ты там был, — она погладила своего медвежонка, пряча взгляд, потом чуть нахмурилась и добавила, будто совсем не в упрёк, а просто как факт: — ты, наверно, плохой человек. Потому что мамочка тогда плакала, а я её обнимала. Она говорила это искренне, прямо, как умеют только дети. Словно давно хотела рассказать всё как есть — без прикрас, без страха, с почти священной уверенностью, что мужчина должен услышать и понять. "Плохой человек" — это было как приговор, отзвеневший набатом. Но он всё равно не мог оторвать взгляда от девочки. В ней было что-то... слишком знакомое. — Твоя мама… Ангелина? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. Она кивнула, но тут же нахмурилась, заметив его настойчивость: — Мама не разрешает мне с незнакомыми дядями разговаривать, — отрезала она, слегка картавя последним словом, будто гордо подчёркивая важность своей позиции, забыв, что сама с ним заговорила — Но ты совсем не страшный, просто... грустный какой-то. Она посмотрела на него в упор, держа медвежонка за ушко. Максим не мог сдержать улыбку. Их философский разговор нарушила, по-видимому, няня, которая подсела к девочке с каким-то перекусом для малышки.  Максим отступил. Он не успел попросить её рассказать больше. Одно он понял точно: она была ей — её копией, только с одним отличием. Эта девочка, её характер, жесты были не только её, но и его, определённо. Вечером, когда съёмки уже завершились, он нашёл Ангелину у служебного входа. Она стояла, закутавшись в шарф, глядя в пустое пространство и зажимая тонкую линию дамской сигареты между пальцами. Максим подошёл к ней, не зная, как начать разговор. Всё, что он хотел в глубине души, — это вернуть тот былой огонь в её глаза, который он беспощадно задушил.   Губы её молчали красиво, строго.   — Ангелина, — произнёс он, имя вырвалось из его груди с трудом.   Она молча повернулась, не удивлённая, как будто знала, что этот момент рано или поздно наступит.   — Ты что-то хотел? — её голос лился холодом.   Максим не знал, что ответить.   Все те слова, что он готовил годами, словно затерялись в улочках квартала особняка. Наконец он хрипло произнёс:   — Я видел её. — Не надо объяснять, о чём он, отлично всё поняла. — Она ведь твоя, так?   Ангелина повела бровью, криво и нервно улыбнувшись, сигарету отбросила в урну недокуренной.   — Моя. И? — её ответ был твёрд, как камень. — Ты забыл обо мне, а теперь, спустя столько лет, хочешь пооткровенничать, в душу мне залезть и обгадиться там в очередной раз?   — Не претендую на твоё спокойствие, — отыграл он безразличие, — за мой косяк ты меня уже щелканула.   Ангелина нервно засмеялась, снова вытягивая дрожащими пальцами сигарету из картонной коробочки.   — Блять, да мало тебе— выругалась она, — как жалко ты выглядишь, Макс.   Левина это разозлило.   — Она моя? — спросил он скорее с интонацией утверждения, но его голос стал решительнее. — Я чувствую это.   Ведьма молчала, в её тонких пальцах замерла искрящаяся зажигалка, холодный ветер, играя с её волосами, легко затушил огонёк. Не дал закурить, гадёныш.   — Почему ты не сказала мне? — спросил он тихо. — Почему скрывала?   Она шагнула назад, отвернувшись, устало заговорила с тягучей скукой в голосе и всё-таки зажгла так необходимую сигарету — чертовку.   — Потому что не было смысла. Ты сам ушёл, Максим. — Ангелина затянулась холодным дымом ментола. — Ты сам решил, что я не заслуживаю твоего внимания. Великий колдун был слишком занят своими махинациями. У меня имелось предостаточно причин, чтобы не надеяться на твоё отсутствующее благоразумие.   Максим молчал, чувствуя, как ещё больше разверзнулась между ними пропасть. Он никогда не вникал в осознание, что потерял её так безобразно просто.   — Я знаю, что она моя, — повторил он, как заклинание, надеясь, что ведьма услышит.   Она посмотрела на него, глазами полными боли и горечи.   — Чё ж ты, провидец хуев, раньше ничего знать не хотел? А я тебе расскажу, как всё было, хочешь? — её голос начинал нервно трепыхаться, но Ангелина держалась.   Левин кивнул, пытаясь поймать её взгляд. Максим почувствовал, как его сердце сжалось. Колдун осторожно взял её руку, не ожидая, что она не одернется. Чувствовал, как её кожа стала холодной, как будто она вся внутри была окутана ледяной коркой — защищала себя от боли и от тех, кто пытался прорваться через эту крепость.  Ангелина не смотрела ему в глаза, её взор был опущен, а губы сжаты в тонкую линию, как всегда, когда она не хотела говорить о чём-то болезненном. — Геля, я предал тебя,- его голос был тихим, почти невидимым на фоне шумов затихающей съёмочной площадки. — Я мудак, в курсе, но мне нужно знать.  Она не ответила сразу. Долго молчала, затем выдохнула, обводя взглядом пустой двор.  — Как мило, что ты осведомлён, Макс. Знаешь, твоя фуфельная самоуверенность и умение заставлять плясать всех под свою дудочку, в том числе и меня, — она рвано выдохнула, — перестало работать. Но как же, блять, ты всегда уверен, что всё будет так, как тебе нужно. И сейчас ты себе не изменяешь, браво. Максим пытался сказать что-то, но слова не выходили. Всё, что он мог сделать, это смотреть на неё — на женщину, которую он когда-то любил, а теперь видел, как она закрыта от него за тысячью дверей. — Зачем ты её сюда привезла? Надо мной посмеяться? — спросил он, стараясь не провоцировать интонацией колдовку — Не бери на себя много, умоляю. Она здесь только потому, что не с кем оставить. Я не доверяю нянькам на целую неделю. Сегодняшняя вообще с почасовой оплатой исключительно для того, чтобы приглядела между съёмками. Хотела уговорить маму остаться с ней, но сердце не позволило. Яся тяжело меня отпускает, особенно когда знает, что я не смогу уложить её на ночь, — Ангелина пожала плечами, глядя в пол. — Договорились с ней, что за кадром она будет вести себя тихо, пока справляется. Ангелина тепло улыбнулась своим мыслям о девочке. — Ярослава? — сердце его кольнуло надеждой. Ангелина будто случайно обронила имя дочери. Он ведь рассказывал ей, что в молодости, мечтая о детях, подбирал для дочери именно это имя. — Да, Ясюша, — Ангелина впервые за весь этот мрачный разговор засияла любовью. — Почему ты мне просто не сказала, что она есть? — Я пыталась. Только напомнить тебе может, кто заблокировал меня повсюду? Ты за алкашкой и своими корешами не видел ничерта. Что мне делать было, письма тебе с голубями слать в розовом конвертике? — колдовка изменилась в лице до неузнаваемости, обволакивая себя злой болью. Макс сжал челюсти, промолчал. Потому что знал, она права. — Думаешь, это была простая беременность? — её голос задрожал, она говорила тихо, чтобы не привлечь свидетелей к разговору. — Всё пошло не так с того момента, как ты оставил меня без объяснений, с короткими гудками на проводе. — Она не могла остановиться, будто прорвало плотину её боли. — Я не могла дышать без тебя, Макс. Ты сделал из меня персональную игрушку, только вот кукловод вышел из игры. — Грудь её тяжело вздымалась, но она продолжила: — Естественно, из-за моего состояния я попала на сохранение по скорой. Помню, когда увидела кровь, почти потеряла рассудок, но я начала бороться за нас. В отделении даже элементарного не было — на этаже лежали и те, кто ждал ребёнка с минуты на минуту, и те, кто пришёл избавиться от малыша. Один медбрат на весь коридор, дежурная медсестра уставшая до полусмерти. Максим не дышал. А она глубоко затянулась спасительным ментоловым табаком, который почти успел уже выгореть.  — Меня отвезли на срочное УЗИ. А потом… — она прикусила губу. — Я по лицу её ещё стала понимать, но она, блять такая, заговорила: «Гематома большая, плод выглядит неправильно», — сказала она. И в следующую секунду предложила аборт. Говорила, что это ненормально, раз всё началось с патологии. Что, если я подожду — придётся делать выскабливание. Представляешь, да? Максим хотел что-то вставить, но она только подняла дрожащую руку в жесте — молчи. — Она даже не видела там ребенка. Только говорила и говорила, будто я товар на браке. И всё это время я лежала молча и, кажется, перестала жить. Не могла поверить, что вляпалась в это болото по самые уши из-за твоих финтов. Тут до меня медленно стало доходить, что я не просто потеряю ребёнка — я потеряю его от мужчины, которого… — она осеклась. — Которого тогда всё ещё любила. — Слёзы полились градом из её красивых глаз, но она будто не замечала этого. Тишина звенела. — Они были уверены, что я сдамся. Давили каждый день. «Зачем вам это в вашем возрасте?» — «Не страшно родить с отклонениями?» — «Ценная беременность? Сильно старались?» — как на допросе, усмехались бесновато. А я просто молчала, не могла объяснить, что… что это был единственный шанс, твой шанс. Тогда я ещё верила, что тебе захочется ребёнка, ты же мечтал, я знаю, что ни одна твоя баба не смогла тебе сделать такой подарок.   Я сбежала из этого уголка ада без надежд, без чаяний, бежала, будто только в этом видела спасение. Решила, что если её и отберут у нас, то это будет только Божья воля. Я никому не дала до себя дотронуться. — Геля… — голос Макса дрожал. — Я выносила. Лежа уже в родзале, не понимала, остались ли у нас с ней хоть какие-то силы выжить. В забытьи я вслушивалась в каждый шорох. Она не закричала. Тогда ко мне пришла мысль: если она уйдёт, я закрою глаза, усну могильным сном. И только через бесчисленное количество минут её слабенький, жалобный голос зазвучал для меня, как звук свободы. И тогда я поняла: мы справились. Без тебя. Она замолчала и покачнулась. Больше не могла говорить. Вернуться в этот отрезок жизни было сложнее, чем призвать самого дьявола. Максим подошёл ближе, осторожно, будто она могла исчезнуть. Он придержал её почти бессознательное тело, но она не отпрянула, наоборот схватилась за ворот его чёрной кожанки, чтобы перевести дух и прийти в себя. — Прости меня, — выдохнул он. — За всё. Я не достоин прощения, но… прошу. — Робко прислоняясь к её холодной мокрой щеке своей колючей. — Максим, избавь, умоляю, — судорожно выдохнула она. — Ты вещал о шансах в прошлом году, когда я пришла взглянуть в твои бесстыжие глаза, потому что сама не могла справиться уже с обидой на тебя. А сейчас хочешь прощения? Макс кивнул. Медленно. Тяжело.