Наказание

      Дверь хлопнула с глухим эхом, словно в доме проскочил сквозняк — тяжёлый, недобрый, предвещающий бурю. Майкл едва успел стянуть с плеч рюкзак, как из темноты коридора донёсся голос, холодный и острый, будто лезвие бритвы.       — Майкл, ты опять вляпался?       Его отец стоял у лестницы, как тень, вынырнувшая из полумрака. Свет из кухни бросал резкие полосы на стены, искажая очертания фигуры, делая лицо Уильяма Афтона почти потусторонним. Глаза — бледно-голубые, стальные, — вспыхнули, когда он увидел порванную футболку сына под курткой и тёмно-фиолетовый след под глазом, словно клеймо на свежем мясе.       Майкл застыл, зрачки сузились, но он быстро вернул себе маску безразличия. Он презрительно дёрнул плечом и с шумом скинул рюкзак на пол, будто этот жест мог защитить его от слов, которые должны были прозвучать.       — Да ладно, пап, просто мелкая потасовка, — бросил он с небрежной усмешкой. — Парни из Линкольн-Хай сами нарвались.       — Мелкая потасовка? — голос отца с каждой секундой становился ниже, тяжелее, как нарастающий гул грозы. Он сделал шаг вперёд. — Ты думаешь, мне интересно каждый раз выслушивать эти глупые отговорки? Из-за твоих «мелочей» я уже в третий раз за месяц разговариваю с директором.       Майкл оперся плечом о стену и скрестил руки на груди. Его губы поджались, взгляд стал колючим. Он знал этот сценарий наизусть. Реплики отца, его злоба, угрюмые тени, ползущие по стенам, когда в доме закипало напряжение.       — Ну и что? Это не конец света, — пробормотал он.       — Не конец света?! — Уильям шагнул ближе, и теперь между ними не было ничего, кроме холодного воздуха, натянутого, как струна. — Сынок, ты даже не представляешь, насколько близко можешь к нему подойти. Ты наказан. На эти выходные — никуда. Ни шагу из дома. И ты будешь присматривать за Норманом и чтоб без фокусов!       Майкл выпрямился, словно получив удар под дых.       — Что?! — его голос сорвался. — За этим мелким нытиком? Да ты издеваешься?! Я не собираюсь играть в няньку!       Уильям не повысил голос. Он просто посмотрел. Одним этим взглядом — ледяным, выверенным, убийственно спокойным — он дал понять, что никаких переговоров не будет.       — Ты будешь делать то, что я сказал. Или узнаешь, на что я способен.       Он отступил на шаг назад и указал на лестницу, будто закрывал сцену театра.       — Поднимайся. Разговор окончен.       Несколько секунд Майкл стоял неподвижно, стиснув зубы, как будто борясь с чем-то внутри себя — с яростью, с унижением, с детским желанием закричать «ты не понимаешь!» — но потом резко развернулся и пошёл вверх по ступеням. Каждая доска скрипела под его шагами, как будто не выдерживала напряжения.       Он захлопнул за собой дверь своей комнаты и рухнул на кровать лицом вниз. Тишина дома казалась липкой и густой, как смола. Сквозь тонкие стены доносился мерный тик старых часов, но даже он звучал, как издёвка. Внутри всё кипело. Майкл чувствовал, как его ладони дрожат, и не мог понять, что сильнее: злость на отца или злость на весь этот чёртов город, где всё держалось на чужих правилах и страхе.              ...       Майкл лежал, уткнувшись лицом в подушку, и долго не шевелился. Злость, сперва кипящая и дерзкая, как пламя, медленно выгорала, оставляя после себя только усталость — вязкую, липкую, как грязь на ботинках после дождя. Всё внутри сжалось от бессилия, от того самого, с которым ничего нельзя поделать — только молча переваривать, пока не сядет где-то под рёбрами, как старая заноза.       Он тяжело перевернулся на спину, уставившись в потолок. Пожелтевшая штукатурка кое-где отслаивалась пятнами, будто даже сама домовая плоть сдавалась. Лампа на потолке тихо подрагивала от сквозняка, и каждый раз, когда её дрожь совпадала с стуком сердца, Майкла пробирал лёгкий озноб. Старая проводка. Старый дом. Всё здесь держалось на честном слове и ржавых гвоздях — как и их семья.       Комната вокруг дышала подростковой небрежностью и глухим бунтом. На стенах — потускневшие постеры AC/DC и Twisted Sister, приклеенные скотчем по углам, что уже начал отклеиваться. Один из них — с Джином Симмонсом из KISS, в боевом гриме и с высунутым языком, — перекрывал облупленный кусок обоев. На комоде — гора кассет, вперемешку с порванными обложками и дешёвой переносной колонкой, шипящей на высоких частотах. Пыльная гитара в углу, с обломанной струной и наклейкой «Parental Advisory» на корпусе, будто напоминание, что взрослым сюда хода нет.       Старая футболка Iron Maiden валялась на полу вместе с джинсовкой, увешанной значками — черепа, кресты, логотипы групп. Из кармана торчал мятый фантик. Рядом — кеды, сбитые до дыр, покрытые следами фломастера и засохшей грязи. Запах — смесь дешёвого дезодоранта, табачного дыма, и чего-то резинового, будто плавленый винил.       На прикроватной тумбочке — старенький плеер Walkman, с заклинившей кнопкой перемотки и кассетой Black Sabbath внутри, а под ней — измятый листок с каракулями, будто он пытался сочинить текст песни, но забросил. Сквозь щели занавески просачивался уличный свет, отбрасывая на стену тени, похожие на когти.       Это было его убежище. Маленькая каморка с облезлыми стенами, но с таким грохотом внутри, что, казалось, в любой момент она могла задрожать в ритме электрогитары и сгореть дотла.       Майкл сжал кулак. Боль в костяшках — тупая, но удивительно приятная — отзывалась глухим пульсом. Напоминание о драке, о чужих лицах, искажённых от удара, о криках, и... о себе, стоящем посреди этого хаоса, словно на арене.       Кровь ещё бурлила, но уже не от гнева — от того же бессилия. Бесполезного, как бой с тенью. Уильям всегда так делал. Не спрашивал, не слушал, и уж точно не объяснял. Только отдавал приказы, холодные и твёрдые, как лёд, от которого сводит зубы. Ждал, что сын сам справится, что станет «мужиком». Что заткнёт эмоции подальше и будет делать, как велено.       «Ты старший. Должен быть примером. Должен заботиться о младших. Будешь нянчиться с Норманом в выходные — и чтоб без фокусов».       Будешь. Должен. Должен. Должен... чёрт бы его побрал!       — Я не собираюсь... — выдохнул Майкл сквозь зубы, стиснув их до боли. Фраза оборвалась, как обрезанный провод. Не то, чтобы это имело значение. Здесь слова вообще ничего не значили.       Скрип. Он дёрнулся. Дверь. За ней — едва слышное движение, словно кто-то стоял и колебался, как привидение, не решающееся войти. Потом — два тихих, почти неуверенных постукивания.       — Майк?.. — тонкий голос, знакомый до тошноты. Мягкий. Неуверенный. Слишком... чистый для этого дома.       Майкл закатил глаза, приподнялся и опёрся на локти, затем процедил:       — Что надо, Норман?       Дверь приоткрылась на пару сантиметров. В тусклом свете ночника показалось бледное лицо. Норман — с такими же каштановыми волосами, которые торчали в разные стороны, будто он только что встал или не знал, как уложить их. Глаза — большие, голубые, и слишком уж прозрачные, словно смотрели прямо сквозь.       В руках он держал плюшевого Фредбера — старого и потрёпанного. Как щит. Как напоминание о том, что он всё ещё ребёнок, даже если пытается казаться старше.       — Папа сказал... ты будешь со мной в выходные, — проговорил он, почти шёпотом. — Я просто... хотел узнать, ты ведь не злишься?       Майкл почувствовал, как в нём снова закипает раздражение. Он сжал челюсть, чувствуя, как гнев медленно, будто паук, поднимается из груди к горлу.       «Что ты за липучка такая, а? Зачем ты вообще пришёл? Что ты хочешь?»       Он хотел сказать это. Хотел встать, прикрикнуть, выставить его за дверь, как делал раньше. Но... что-то не дало. Может, тень Фредбера, отбрасываемая на стену. Или просто усталость.       Он выдохнул, сухо, словно из него вышел весь воздух, и отводя взгляд, произнёс:       — Нет. Не злюсь. Просто... устал.       Слова прозвучали глухо и чуждо, будто сказал это кто-то другой.       Норман помолчал, неуверенно мял край футболки, потом шагнул внутрь. Осторожно. Будто заходил в клетку с хищником.       Он подошёл ближе и сел на самый край кровати. Тихо, почти незаметно. Майкл чувствовал, как пружины чуть прогнулись. Фредбер всё так же был зажат в его руках.       Они молчали. Несколько минут. Может, меньше, но казалось — целая вечность.       За окном, далеко, завыла полицейская сирена. Пронеслась мимо и исчезла, оставив за собой тишину, которая казалась ещё гуще.       — Майк... — снова шёпотом, как заговор. — Ты дрался, да?       Майкл хмыкнул. Не стал врать.       — Ага.       — Сильно?       — Достаточно.       — Ты... выиграл?       Он повернул к нему голову. Посмотрел. Норман сидел, сжав своего Фредбера, но в его глазах было что-то странное: не страх. Не жалость. Даже не забота… восхищение.       Майкл вдруг почувствовал себя глупо. Как будто перед ним не брат, а... зритель. Маленький, наивный зритель, который смотрит на тебя снизу вверх и верит, что ты — герой.       — Да, — сказал он, чуть скривив губы.       Норман кивнул, не стал спрашивать больше. Он просто был рядом. И почему-то... это раздражало сильнее всего.