Я - не нянька

      Выходные подкрались, как бродячая собака — облезлая, нежеланная, с застарелой тяжестью, что навалилась на дом семьи Афтон гнетущей тишиной. Субботнее утро пробилось сквозь окно, раскидав на полу рваные полосы света. Он лежал распластанный на кровати, с рукой, наброшенной на глаза, будто мог заслониться от самого дня. В воздухе стоял запах выветрившегося табака и кисловатый дух пролитой на ковёр газировки. На прикроватной тумбочке тихо шипел «Walkman», заев на искажённой риффе «Paranoid» от Black Sabbath — один и тот же отрывок крутился по кругу, словно издёвка.       Майкл почти не спал. В голове раз за разом прокручивалась ссора с отцом — холодный, режущий взгляд Уильяма, голос, обвивающий каждое слово, как колючая проволока.       «Будешь присматривать за Норманом. Без фокусов.»       Приказ осел в животе тяжёлым, неподъёмным камнем. Норман. Мальчишка-нытик, с испуганными глазами, вечно прижатый к своему дурацкому плюшевому медведю, как к спасательному кругу. Майкл простонал, провёл ладонями по лицу. Нянчиться. Из всех возможных наказаний это было самым унизительным — не потому, что сложно, а потому что обидно. Он ведь уже не ребёнок. Ему пятнадцать, чёрт побери, а не восемь! Не нянька он!       Внизу дом скрипел под собственным весом — такие звуки, будто стены нашёптывали старые, забытые тайны. Майкл спустил ноги с кровати — босые ступни коснулись холодного пола. В треснувшем зеркале, прислонённом к стене, отразился парень с фингалом под глазом и угрюмым выражением, будто вырезанным на лице навечно. Он натянул выцветшую серую майку — ткань зацепилась за разбитые костяшки пальцев, которые он даже не потрудился перевязать — и вытащил с пола свою джинсовку. Её вес был приятным, как броня перед битвой с этим чёртовым днём.       В коридоре горела тусклая лампочка, мигая, будто доживала последние минуты. Майкл остановился на верхней ступеньке и прислушался. Ни звука от Уильяма — наверняка снова закрылся в своей мастерской, возится с очередными жуткими штуковинами. И слава богу. Чем меньше его видно, тем лучше.       А вот Норман… уже слышно. Скрип пола и тонкий, едва уловимый напев детской песенки, доносящийся из гостиной. Майкл вздохнул, потёр шею – не отвертеться.       Он спустился вниз, каждая ступенька — как вызов утру. Гостиная была довольно опрятной: взбитые подушки, журнальный столик со свежим утренним выпуском.       Норман сидел на полу, скрестив ноги, в окружении карандашей и скомканных листов. Рядом сидел плюшевый Фредбер, глядя в пустоту чёрными глазами-пуговицами. Мелкий что-то рисовал, высунув язык, совершенно отвлечённый от всего мира.       Майкл опёрся на косяк, скрестив руки.       Норман выглядел… маленьким. Слишком. Будто порыв ветра мог его унести. Волосы торчали в разные стороны, а свитер — один из старых Майкла, наверняка стащенный из старого комода — висел на нём, как мешок. Всё, как всегда. Вечно мешающийся под ногами. Липнет к Майклу, как будто тот — герой, а он просто хочет, чтобы его оставили в покое.       — Эй, — сказал Майкл. Голос хрипел, будто прошлись по гравию тяжёлыми ботинками.       Голова Нормана дёрнулась вверх. Глаза — широкие, испуганные, как будто его застукали за чем-то плохим. Карандаш в руке — застыл в воздухе.       — Привет, Майк… — пробормотал он. Голос — еле слышный. Он прижал к себе Фредбера, будто тот мог защитить его от следующей реплики. — Ты… уже проснулся?       — Гениально подметил, — буркнул Майкл, оттолкнувшись от косяка и плюхнувшись на диван. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он закинул ноги на стол, не обращая внимания на то, как Норман вздрогнул от глухого удара. — И что теперь? Будешь целый день рисовать?       Щёки Нормана вспыхнули, он уткнулся в листок.       — Я… не знаю. Просто рисую.       — Просто рисуешь, — передразнил Майкл, голос фонил фальшивым интересом. Он наклонился, схватил один из листков, пока Норман не успел спрятать.       На бумаге был кривой, смазанный рисунок Фредбера, в углу — большое жёлтое солнце. Детские каракули. Майкл усмехнулся и швырнул рисунок обратно.       — Настоящий шедевр, Пикассо.       Плечи Нормана поникли, и на мгновение Майклу показалось, что он вот-вот заплачет. Но тот лишь прикусил губу и продолжил рисовать — упрямо, резко, будто хотел стереть карандашом саму бумагу.       Что-то кольнуло внутри — может, вина. А может, что-то ещё. Майкл тут же это заглушил. Он ведь здесь не за тем, чтобы утешать. Он здесь потому, что должен.       Телевизор замигал в углу, привлекая внимание. Майкл схватил пульт, ткнул кнопку. Надеялся хоть чем-то разбавить тишину. Статический шум сменился мутной картинкой — какой-то мультфильм с поющим медведем про дружбу. Норман тут же оживился, глаза засияли.       Майкл закатил глаза, но переключать не стал. Пусть смотрит. Лишь бы не болтал.       Он глубже вдавился в диван, уставившись в потолок. Синяк под глазом ноет, напоминая о драке с Линкольн-Хай. Но оно того стоило — услышать, как трещит чужой нос под его кулаком, как толпа орёт. На миг он почувствовал себя живым. Настоящим. А не просто неудачником, сыном Уильяма Афтона.       Но теперь, запертый здесь с Норманом, всё это ушло. Осталась только эта удушающая пустота. Этот дом. Эта семья. Клетка. А он — зверь, мечущийся между прутьями.       Голос Нормана нарушил тишину.       — Майк… А мы можем… что-нибудь сделать? Вместе?       У Майкла напряглась челюсть. Он не посмотрел на него.       — Типа поиграть с твоей игрушкой?       — Нет, — быстро замотал головой Норман, потом затих, теребя ухо плюшевого мишки. — Я не знаю… Может… на улицу? Или… в игру какую?       Майкл фыркнул. Сухо, зло.       — В игру? Ну да. Может, мне тебе ещё косички заплести?       Он тут же пожалел, что сказал это. Лицо Нормана померкло, и он съёжился, прижимая к себе плюшевую игрушку, как будто она была его последней опорой в этом мире.       Майкл сидел, сгорбившись, будто на нём висел целый мир. Куртка была слишком тёплой, синяк под глазом ныл, а в голове — как будто кто-то гремел ложками по сковородке. Всё раздражало.       — У тебя… — наконец подал голос Норман, осторожно, словно тянулся к краю разбитой чашки, — синяк. Он… сильно болит?       Майкл даже не сразу понял, о чём речь. Потом медленно повернулся, взглянув на него с усталой досадой, будто из-под лба:       — А тебе-то что?       Норман пожал плечами. Его свитер был слишком велик, рукава болтались, как у плюшевой игрушки. Он выглядел так, будто его можно было положить на подушку — и он не пошевелился бы до следующей весны.       — Просто спросил, — прошептал он.       — Ну так не спрашивай, — резко бросил Майкл.       Ребёнок замолчал. Опустил голову, снова начал что-то рисовать — старательно, сжимая жёлтый карандаш. Плечи его дёргались — не то от напряжения, не то от обиды.       — Ты раньше не был таким, — вдруг сказал он.       — Каким?       — Злым. Всё время молчишь и ворчишь, как старик.       Майкл прищурился.       — А ты всё время лезешь, как щенок, — буркнул он. — Мелкий, липкий, с вечно сопливым носом. Хватит придумывать!       Норман насупился. Карандаш в его руке дрогнул. Он выпрямился, будто хотел что-то сказать, но передумал. Просто скомкал рисунок и оттолкнул его в сторону.       — Извини, — прошептал он, глядя в пол.       — Вот и сиди тихо, — пробормотал Майкл, не поднимая глаз.       Тишина снова окутала комнату, но теперь она была другой — глухой, обиженной, как будто сама обернулась спиной. Телевизор продолжал гнать мультфильм с фальшивыми песенками про дружбу, но даже он звучал как-то чуждо, будто неуместно.       Мальчик вжал подбородок в ворот свитера, уткнулся лбом в мишку и больше не проронил ни слова.       Майкл уставился в потолок. Лоб свело от какой-то злой, тупой мысли — он не понимал, зачем вообще был весь этот разговор. Не хотел слышать этого тихого «извини», не хотел, чтобы его снова делали старшим, хорошим, правильным. Он просто хотел, чтобы все от него отстали. Хотя бы на день.