2) Гарриет Поттер

«Aequa lege necessitas sortitur insignes et imos». Судьба, по беспристрастному закону, предназначена как для ярких, так и для темных. — Квинт Гораций Флакк.

******

      — Опустите меня! — Гарриет требовала уже в пятый раз за это утро — еще не рассвело, по крайней мере, еще пару часов назад, но небо уже окрасилось в глубокий ярко-синий цвет. Оно было очень красивым и все еще усыпанным звездами, как сахаром на голубом тесте, — такое редко можно было увидеть в пригороде Литтл-Уингинга, но Гарриет не хватало ума оценить это. — Я могу ходить сама!       Сейчас ее нес на руках тот самый странный человек, которого она встретила в лесу.       Он был высок и красив, одет в шикарные одежды, как принц из сказки, но она до сих пор не была уверена, что он не вызвал ее каким-то магическим ритуалом, ведь она не могла вызвать себя сама. А настоящий принц должен был сопровождать ее домой, возможно, на коне, потому что принцы были добрыми и героическими (ведь тех, кто не был таким, превращали в зверей) и не обращали внимания на ее внешность или статус. Разумеется, достойные принцы не должны взваливать людей на плечи, как мешки с картошкой, заявляя о своих намерениях похитить их. Конечно, она могла быть злодейкой в этой истории, но, по ее мнению, если это так, принц должен был уже убить ее.       Значит, незнакомец не был принцем. У него все равно не было короны. Но у него была палочка, так что, возможно, он был ведьмой, что, конечно, делало его злодеем.       (Когда-то она думала, что крестная фея, по крайней мере, хорошая, но потом услышала, как дядя Вернон учил Дадли, что крестная фея — мерзкая ведьма, которая помогала Золушке обманывать всех, включая принца, которого она должна была околдовать, чтобы он влюбился в нее, потому что иначе зачем бы он женился на служанке в лохмотьях? Уж точно не из-за ее характера, ведь он знал ее меньше ночи).       На секунду Гарриет пришла в голову мысль, что незнакомец — ее крестная фея, но это не объяснило бы, как она оказалась заблудившейся в незнакомом лесу. Да и крыльев у него не было, а крестные феи не должны таскать своих крестников, как мешки с картошкой. Это означало, что она до сих пор не знает ни его имени, ни того, зачем он был в лесу. Не похоже, чтобы в этот лес кто-то шел добровольно.       Если только… О нет. Если только он не был одним из тех людей, которые практикуют черное М…? Как в тех телешоу? Возможно, он действительно вызвал ее, но, конечно, солгал, злодеи постоянно врут. Может, он действительно собирался принести ее в жертву какому-нибудь высшему демону? Или использовать ее кровь, или ее конечности, или, может быть, он собирался украсть ее душу! О, Гарриет должна была догадаться. Это был еще один урок, который следовало усвоить, если, конечно, этот человек не продаст ее сердце Бабе-Яге-Костянной-Ноге или какой-нибудь злой мачехе-колдунье.       Будь осторожна в своих желаниях, мрачно подумала она про себя. Она загадала, чтобы кто-то забрал ее, и вот теперь ее действительно кто-то забирает, чтобы съесть, возможно, или продать, или принести в жертву.       Гарриет огляделась по сторонам, обдумывая, как выбраться из затруднительного положения. Они шли мимо какой-то деревни или маленького городка, вокруг были деревья, и, казалось, они поднимались на холм, к большому дому, который мог быть особняком или усадьбой… Гарриет не знала, в чем разница.       В деревне было тихо, так как утро было еще очень ранним, хотя небо постепенно светлело, окрашиваясь в голубовато-серебристые тона. Только тихо лаяли собаки да раздавались приглушенные шаги похитителя, обутого в модные кожаные сапоги, который не обращал на нее внимания с тех пор, как начал нести. Больше ничто не нарушало тишину. Ее крики, похоже, тоже ничему не способствовали.       Только она, тощая пятилетняя девочка, против него, молодого мужчины, которому, вероятно, было около двадцати или тридцати лет. Но он не похож на человека, который ест детей или приносит их в жертву демонам во время ритуалов. Или продавать их на черном рынке в качестве рабов или… Черт. Может, он был владельцем какого-нибудь крупного бизнеса, связанного с продажей маленьких детей взрослым, которые… Гарриет вздрогнула. Тетя Петуния однажды пригрозила ей этим, когда обычные угрозы приюта не подействовали. Она не хотела больше никогда слышать или думать об этом.       Но он выглядел хорошо. (И у него был интересный акцент, очень легкий, но Гарриет все равно считала, что он звучит очень здорово). В этом-то все и дело. Он действительно выглядел так, будто мог быть принцем.       У мужчины были короткие золотистые волосы, которые блестели, как медовые волны под старыми уличными фонарями, немного диковатые, конечно, не такие грязные, как у нее, но выглядели… мило. И у него были голубые глаза. Как небо, подумала она. Потому что, как и небо, его глаза, казалось, меняли цвет в зависимости от освещения. Сначала они были серебристо-голубыми, как лед, но более теплыми. Затем они стали более глубокими, как море летом. Гарриет не знала, что такое море. Она видела их только в книгах и журналах. В конце концов, Дурсли не могли же они брать с собой племянницу-уродку, когда отправлялись на пляж. Нет. Вместо этого она всегда оставалась с миссис Фиггс и ее кошками.       Гарриет вздохнула. Ей будет не хватать этих кошек.       Ее желудок тихонько заурчал. Она снова вздохнула. Она определенно не будет скучать по тем дням, проведенным в шкафу без еды… Но что, если этот человек решит держать ее в клетке, а потом сделает с ней все, что захочет? Она очень надеялась, что он, возможно, продаст ее ведьме, как в «Гензеле и Гретель». По крайней мере, тогда она получит хорошую еду, даже если ее потом съедят. Но она была девочкой, так что, возможно, она станет Гретель, и ее заставят выполнять работу по дому. Это было бы не так уж плохо, если бы только она не делала работу, а потом ее бы съели. Даже у Дурслей не было желания съесть ее. Или она на это надеялась.       Возможно, если Дадли подрастет и у тети Петунии больше не будет денег, чтобы прокормить их обоих, ведь она всегда жаловалась, что она — лишний рот, а ее ужасные непутевые родители никогда не оставляли ей ни цента, то, может быть, ее приготовят и накормят Дадли.       — Мистел, скажите, пожалуйста, зачем вы меня похищаете? И спасибо? — жалобно попросила Гарриет. — Я хочу знать, меня съедят или еще что-нибудь? Или вы плодадите мое сердце, или забелете мою душу, или засунете меня в мешок…       — О чем, во имя Морганы, ты говоришь? — воскликнул мужчина. Гарриет подумала, что ему давно пора поговорить о чем-нибудь, но не стала этого говорить.       — Ваша пличина, — медленно произнесла она, потому что он, похоже, не понял ее с первого раза. — п-похи-похищать меня.       Мужчина ответил не сразу, продолжая идти длинными шагами, и как раз в тот момент, когда она подумала, что он собирается снова заставить ее замолчать, он сказал с легкой ухмылкой в голосе:        — Полагаю, для развлечения.       Гарриет в панике вскрикнула, ее попытки возобновились, а мужчина сделал какое-то странное движение своей палочкой, и обезумевший ребенок обнаружил, что больше не может двигаться. Магия, как он это называл. Слово на букву М, которое было запрещено произносить в доме Дурслей.       — Успокойся! Что с тобой? — потребовал он. — И не кричи так. Ты кричишь мне в ухо.       — Вы ужасный ужасный человек! — огрызнулась Гарриет, уже не заботясь о том, что он злодей с палочкой, способный творить с ней всякие гадости. — Тетя Петюна так говолит! Только такой плохой человек, как вы, будет похищать таких маленьких детей, как я, для лазвлечения!       Мужчина перевернул ее на руках так, что она больше не была перекинута через его плечо, и она уставилась прямо в голубые глаза, расширенные от шока? Удивление? Отвращения? Она не могла сказать. Все, что она видела, — это проблеск летнего неба… Она моргнула и покачала головой — нет, она не могла позволить одурачить себя его королевским глазами — и поняла, что его магия отпустила ее, и тело снова стало отзываться на ее команды.       — Ты думала… — начал мужчина, запнулся, остановился. И сказал тоном, каким тетушка сплетничала о каком-нибудь соседе или об Уроде («возмущенным» — длинное слово, с гордостью вспомнила Гарриет), — Я не имел в виду такое развлечение! Клянусь Тиром, разве ты не слишком молода, чтобы даже думать об этом? Чему тебя учили твои родственники?       — Э-э…       — Честно говоря, я понятия не имею, что с тобой делать. Зачем я вообще взял тебя с собой? От тебя будет больше проблем, чем пользы, и… напомни мне еще раз, что ты сказала, прежде чем я похи… прежде чем я унес тебя?       Гарриет не знала, что именно ее слова привели к похищению. Неужели он намекал, что это произошло из-за ее слов? Была ли в этом ее вина?       «От тебя будет больше проблем, чем пользы».       Гарриет знала это. Конечно, она не всегда это знала, но вот уже год как начала понимать, что имели в виду Дурсли, когда говорили что-то подобное. Это означало: «Лучше выбросить, чем ехать в магазин за возвратом», и «Просто купить новый, вместо того чтобы заменить батарейку», и «Миссис-Номер-10 должна бросить мистера-Номер-10, потому что он ужасный человек», и «Гарриет Поттер».       И вдруг она вспомнила, что незнакомец уже собирался уходить. А потом он спросил ее, где она остановилась. Он хотел вернуть ее, что было бы правильно, особенно если она «Гарриет Поттер». Тогда почему он передумал?       Да, она что-то сказала. Что-то неправильное. Дурсли всегда предупреждали ее, чтобы она никому не рассказывала про Чулан, а она проговорилась. Они говорили, они предупреждали ее, что если она кому-нибудь расскажет о Чулане, то придут люди, которые заберут ее и запрут в страшном приюте. Бедное и грязное здание, заполненное детьми, которые никому не нужны, потому что от них больше проблем, чем пользы. Как тюрьма, только для детей.       Значит, это была ее вина. Она сказала слова, которые не должна была говорить, хотя ее предупреждали, и, конечно, незнакомец забрал ее. Возможно, он действительно не был плохим парнем. Возможно, он был просто милым молодым человеком, который хотел вернуть ее домой, но она сказала не те слова. Возможно, он был новичком в этом деле. Возможно, он не знал, что, забрав ее, должен был отдать в приют.       Но… Но она вспомнила, что тетя Петуния говорила, что если тебе повезет, то тебя могут усыновить в хорошую семью, которой так нужны дети, что они не против приютить этих, в общем-то, нежеланных детей. Если ты будешь вести себя достаточно хорошо, покажешь себя послушной и милой, тебя могут выбрать.       Очевидно, она уже совершила первую ошибку, накричав и оскорбив незнакомца. Как же ей теперь исправить ситуацию? Хотел ли незнакомец детей? Не похоже… И, конечно, даже если бы он хотел, это было бы не…       — Генриетта, ты плачешь?       Гарриет уставилась на мужчину, выражение лица которого разрывалось между беспокойством и ужасом. Она удивленно моргнула и вытерла лицо. Она не ошиблась — оно было сухим. Сколько она себя помнила, ей казалось, что она никогда не плакала.       — Нет… Почему я должна плакать? Плачут дети. И Дудлик иногда. Мне пять лет, — сказала она, смутившись. Младенцы плачут практически по любому поводу, но люди постарше… Она не знала, почему люди постарше тоже плачут. Воспитательница учила их, что люди плачут, когда им грустно, но ребенок из другого класса заплакал, когда поцарапал коленку, и ему не было грустно. А Деннис из их класса заплакал, когда однажды нашел в классе спящую летучую мышь, которую напугали кричащие дети, и тогда он заплакал, но он тоже не мог быть грустным. И Гарриет была совершенно уверена, что видела, как Миссис-Номер-Два плакала и смеялась одновременно, когда Мистер-Номер-Два однажды пришел домой с цветами для нее, после того как исчез неизвестно куда на целый год.       — Пять? — спросил незнакомец, прервав ход ее мыслей. — Да, тебе должно быть пять… Я думал три… или четыре, не больше. Ты слишком маленькая и худенькая.       Он переместил ее вес в своих руках и заметил:        — Определенно слишком легкая. Ну, ты не плачешь. Это радует. Но ты расстроена, не так ли? Знаешь, я не собираюсь использовать тебя в качестве… развлечения.       — Ладно, — пробормотала Гарриет, укоряя себя. — И я не ласстлоена. — Она подумала о Дадли. Когда Дадли был расстроен, он закатывал истерики и всегда выглядел особенно уродливо: все лицо красное, все черты искажены. Она была уверена, что не ведет себя так, как он, потому что никогда не хотела бы так выглядеть. И он был таким шумным — не пронзительным и визгливым, как тетя Петуния, а просто громким, как дядя Вернон. Она не хотела расстраиваться, спасибо большое.       — А… А меня зовут Галлиет, — добавила Гарриет, вспомнив имя, которое мужчина использовал ранее. — Не Гели… Ганлл… Ген-ли-етта.       Мужчина вздохнул:        — Если настаиваешь. И я знаю, что ты Гарриет. Но это слишком просто и… по-английски. Генриетта — вот это элегантное имя. Кроме того, они означают одно и то же.       — Откуда… откуда вы знаете мое имя? — Гарриет была поражена. — Кто сказал вам мое имя? Я не понимаю.       — Ну, я знаю твое имя, потому что… из-за магии.       Гарриет резко вдохнула. Вот оно. Слово на букву М.        — Ладно, но ты не назвал мне своего имени. Ты… Ты не можешь просто сделать мое имя длиннее только потому, что оно простое! А что не так с английским?       Мужчина открыл рот и закрыл его с выражением глаз, которое Гарриет не могла прочесть.       (Этот взгляд говорил о том, что у него было много мнений о том, что не так с английским — в частности, с волшебным английским, — но он был, по общему признанию, предвзят и не собирался             составлять список для девочки в данный момент).       В конце концов, после долгих раздумий, мужчина сказал:       — Можешь звать меня Гервальд. Гервальд Гринсен. А как бы ты хотела, чтобы я называл тебя?       — Э-э… — Гарриет задумалась. Раньше ее называли по-разному, и некоторые из них были не слишком приятными, но она не слишком возражала против них. В конце концов, это всего лишь имя. — Можете называть меня как угодно, мистер Гринсен.       Мужчина замолчал, слегка нахмурившись. Затем он пробормотал:       — Хайке. Гендрике. Гендрина. Генрика. — Пауза. — Адриана. Хейнал. Гальциона. Геди- .       — Короткое имя! И никаких смешных заклинаний! — выпалила Гарриет, прежде чем он успел продолжить.       Судя по именам, которые он перечислял, и по его предыдущим словам, похоже, он хотел дать ей еще одно подходящее имя, а не просто прозвище вроде Урод, и если она действительно собиралась получить другое имя, то хотела бы иметь возможность повторять и произносить его сама, спасибо большое.       А еще она не хотела быть похожей на Эммалли из сериала Магнолии Роуд, которая на самом деле была просто Эмили.       Мистер Гринсен издал звук, заставивший ее задуматься, не пробормотал ли он что-то невнятное, но он был по-прежнему так же спокоен и элегантен, как и всегда.       — Отлично. А что насчет Хадрии? Х-А-Д-Р-И-Я, — наконец произнес он, а затем, скривив губы, добавил, — Или Х-А-Й-Д-Р-Е-А-Х, если больше нравится.       — НЕТ! — запротестовала Гарриет, но тут же затихла, поняв, что он просто издевается над ней, — Нет, Хадрия — первое имя подойдет.       Хадрия — хорошее имя, решила Гарриет, самое приятное из всех, что у нее были до сих пор. Оно было достаточно коротким, не то что ее нынешнее имя, и ей не нужно было запоминать, где должно быть два «р» или два «т», или оба, и не было никаких ужасных мальчишек, которые смеялись бы: «Ты уже в гари?»       И тут ее желудок громко заурчал. Гарриет покраснела, а мистер Гринсен странно посмотрел на нее.       — Проголодалась? Мы уже подъезжаем, — сказал он, подойдя к паре черных кованых ворот, которые выглядели довольно устрашающе со своими шипами и кельтскими узлами, окруженные высокими стенами, увитыми плющом.       Тяжелые ворота распахнулись сами собой, как только мистер Гринсен приблизился. За воротами находился особняк, который Гарриет видела раньше. Это было довольно грандиозное здание с кирпичными стенами светло-коричневого и красного цветов, белыми колоннами и черепичными крышами серо-голубого цвета. Здесь были статуи и сады с фонтанами. Мистер Гринсен, должно быть, либо очень богат, либо у него очень богатые друзья, подумала Гарриет, глядя на него с благоговением. Ее теория о принце снова возвращалась.       — Что бы ты хотела съесть, Хадрия? — спросил мистер Гринсен, неся ее через палисадник к бледно-кремово-белым ступеням, ведущим к главным дверям.       — Что…? Я… Я не знаю? — озадаченно ответила Гарриет. Неужели она действительно могла выбирать? Или он просто спросил из вежливости?       — Тогда что обычно ешь на завтрак?       — …Хм. Хлеб?       Тихий вздох. — Пожалуйста, будь более конкретна. Французские тосты? Закваска с джемом? Булочки с маслом? Бублики со сливочным сыром? Или, может быть, нарезанные тосты с яйцами и беконом?       Гарриет ахнула и пересмотрела свою оценку: мистер Гринсен, должно быть, очень богат. Настолько богат, что может не моргнув глазом выбрасывать вкусную еду. Она не думала, что люди с богатыми друзьями так легкомысленны. Или, возможно, у него были богатые друзья, и он пытался соответствовать им, будучи таким же легкомысленным.       — Хадрия?       Гарриет запнулась. Ей нужно было оставить у него хорошее впечатление о себе или исправить то впечатление, которое у него уже сложилось о ней…       — Хлеб у Джаса отличный, — вежливо сказала Гарриет. — Я не пливеледлива… Нет, я имею в виду… — Это прозвучало не совсем верно, но, возможно… — Меня легко содержать… — Маленькая ложь, на самом деле, но тети Петуньи здесь не было, чтобы указать на это. — И я умею готовить, и мыть посуду, и…       — Прошу прощения, — озабоченно нахмурившись, перебил мистер Гринсен, хотя она, кажется, не сказала ничего такого. Или, возможно… Он вздохнул. — Я не… Я не об этом спрашивал. Давай попробуем еще раз. Просто скажи мне, что ты обычно ешь, и мы все приготовим. Это не составит никакого труда, так что можешь не волноваться.       Гарриет открыла рот и закрыла его. Открыла снова. Она предпочла бы отказаться от своего обычного завтрака, но если этот богатый мистер Гринсен настаивает…        — Тосты? Горький. И черный. Как кофе.       Мистер Гринсен пристально посмотрел на нее. В ответ она попыталась мило улыбнуться, хотя не могла сказать, удалось ли ей это, поскольку господин Гринсен продолжал смотреть так… сурово.       — Кохляйн, — наконец нарушил молчание мистер Гринсен, и перед ними с громким хлопаньем появилось маленькое забавное существо. У него были большие уши, как у летучей мыши, и глаза, похожие на теннисные мячи. Его маленькое веретенообразное тело было покрыто чем-то похожим на крошечную извилистую простыню. Встревоженная Гарриет вскарабкалась на руки Гервальда, чтобы оказаться как можно дальше от этого существа. Пауки? Они были милыми. Змеи? С ними приятно поболтать. Сороконожки? Мерзкие твари, которых нужно убивать. Но что это было за Существо?       — Хозяин! Хозяин дома! Что Кохлейн может сделать для хозяина? — Сказало Существо, и Гарриет только успела подумать: оно заговорило!       — Кохляйн, — говорил мистер Гринсен. — Приготовь нам завтрак. Ветчину, сосиски, омлет с сыром, луком и помидорами, тосты с маслом и булочки, кофе и какао.       Кохляйн поклонился и с шумом исчез.       — Это был домовой эльф, — объяснил Гарриет мистер Гринсен. — Он здесь не единственный. Их обычная работа — убираться, стирать, готовить еду, ухаживать за садом… все, что требует от них хозяин, хотя Кохи специализируется на приготовлении еды. У домовых эльфов есть своя магия, которая помогает им выполнять работу по дому.       К сожалению, это лишь заставило Гарриет внутренне запаниковать. Если этот человек — а предположительно и любой его друг — мог использовать магию и прочие диковинные штуки, имел слуг, способных выполнять любую работу с помощью магии, то… это означало, что ее единственное применение — ее единственная ценность — исчезнет! Она была бы бесполезна по сравнению с этими существами! По сути, она лишалась выгодной работы слуги! Так… для чего он держал ее рядом?       Хороший человек. Он хороший человек. Хороший человек, — повторяла про себя Гарриет, стараясь не думать о худших вещах, для которых он мог ее использовать. Она ошибочно сделала выводы раньше, и не могла повторить ту же ошибку.       — Лейнен, приготовь вторую спальню для Хадрии. Она пока поживет у нас, — обратился мистер Гринсен к другому домовому эльфу, которого он вызвал. Маленькое существо уставилось на Гарриет, потом широко улыбнулось и захлопало в ладоши.       — Неужели хозяин наконец-то привел домой Наследницу? Лейнен рад. Очень рад. Лейнен приготовит вторую спальню для госпожи Хадрии!       Домовой эльф снова хлопнул в ладоши и исчез. Гарриет в замешательстве уставилась на место, которое освободил эльф.       — Господин Гринсен?       — Я решил удочерить тебя, — сказал мистер Гринсен так непринужденно, будто только что прокомментировал купленную на рынке капусту. — Если только ты не возражаешь?       Удочерить? Гарриет подумала, что если бы она была телевизором, то глючила бы с этими ужасными радужными линиями и заплатками.       — Да. Удочерить. Конечно, мы можем оформить это как похищение и сэкономить кучу бумажной волокиты, но если Дамблдор узнает, что его Девочка-Которая-Выжила исчезла, а он, скорее всего, так и сделает, то начнет за тобой охоту. Тогда, когда тебе наконец исполнится одиннадцать, учеба в Хогвартсе станет слишком хлопотной, и мне, возможно, придется отправить тебя в Дурмстранг. Но я не уверен, что хочу узнать, что произойдет…       — Удочерить? — повторила Гарриет. — Тобой? — Она не могла понять почти ничего из того, что он сказал, а то, что поняла, не имело смысла. Это становилось слишком хорошо, чтобы быть правдой. Конечно, она надеялась — это была небольшая возможность, мечта, но это было не то, что случается в реальной жизни.       — Да, — сказал мистер Гринсен с неясным выражением лица. — Я прекрасно понимаю, что это странный поворот событий для нас обоих, но я верю, что это пойдет вам на пользу, поскольку не могу представить, насколько подавлен ваш рост и потенциал при этих магглах. Конечно, у меня есть свои причины, но я могу заверить тебя, что ты не будешь нуждаться ни в еде, ни в жилье, ни в образовании, и…       — СПАСИБО!!! — воскликнула Гарриет, прервав длинную речь мистера Гринсена о… Ну, она не очень-то обращала внимание. Слова пролетали у нее в голове, и она была занята мыслью о том, что кто-то вроде мистера Гринсена хочет удочерить ее.       Если бы Гарриет была любым другим ребенком, возможно, все было бы иначе. Но Гарриет была маленькой и большую часть своей жизни была нежеланной. А теперь? Она чувствовала себя Золушкой. Золушкой, которая каким-то образом околдовала богатого и красивого принца, чтобы он взял ее к себе. Возможно, это было ее желание на день рождения, а возможно, оно исполнилось странным и причудливым образом. Но Гарриет надеялась, что раз он тоже знает магию и, похоже, неплохо в ней разбирается, то, возможно, он действительно хочет удочерить ее, без всяких чар. И, возможно, она сможет позволить себе быть немного эгоисткой и принять этот подарок на день рождения.       Хотя бы на этот раз.

***

      Два часа спустя мистер Гринсен — зови меня Гервальд — с помощью нескольких волшебников из Министерства Германии, нескольких гоблинов и изрядной суммы золотом отправил все необходимые бумаги, чтобы удочерить Гарриет без лишних хлопот.       — Мы собираемся навестить Дурслей, — объявил Гервальд, укладывая в папку бумаги, которые он закончил подписывать, и поднял глаза, чтобы увидеть Гарриет, открыто смотрящую на него.       Она сидела на высоком стуле за письменным столом с противоположной стороны от него, время от времени покачивая короткими ножками, но стараясь не задеть полированный стол из сандалового дерева. Перед ней в беспорядке лежали обрывки пергамента, испещренные какими-то непонятными словами и чернильными кляксами. Она попыталась создать свою подпись, но потерпела неудачу и бросила это занятие полчаса назад, решив вместо этого понаблюдать за странным мужчиной, стоящим перед ней.       — Надо будет как-нибудь научить тебя каллиграфии, — рассеянно сказал Гервальд, глядя на ее ужасный почерк, хотя, возможно, это объяснялось тем, что она впервые пользовалась пером. Она даже как-то испачкала ладони.       — Холошо, — покорно согласилась Гарриет.       Затем Гервальд взял ее за руку и помог подняться с высокого стула. Осторожно вытерев ей руки спиртом, несмотря на ее протесты, он вынес ее из поместья за ворота. Без всякого предупреждения — Сделай глубокий вдох, Хадрия — Гарриет почувствовала неприятное сдавливающее ощущение, от которого заложило уши и перед глазами появились звездочки, а головокружение постепенно прошло.       Она уставилась на аккуратные ряды домов в Литтл-Уингинге.       — Что это было? — спросила Гарриет, теперь уже будучи уверенной, что нет ничего более срочного, чем разобраться в этой странной штуке с прыжками в обычные, недостижимые для прыжков места.       — Аппарация. Это магическая форма перемещения, которая заключается в исчезновении из одного места и появлении в другом в течение секунды, — объяснил Гервальд, а затем, увидев выражение ее лица, язвительно хмыкнул. — Ты слышала о телепортации?       Гарриет энергично кивнула. — Значит, ты можешь аппалиловать куда угодно?       — Аппаратировать. Не аппарировать. И нет. В некоторых местах есть магическая защита, которая препятствует явлению. Мой… Наш особняк — одно из таких мест, — сказал Гервальд, когда они въехали на Тисовую улицу.       — Тогда почему ап-па-ла-ти-ло-вал в поместье? За пледелами поместья. Когда… когда ты… когда мы… ты знаешь. Ланьше. Ты не должен был везти меня так долго и так далеко.       — О. Ну, сначала это было потому, что нехорошо в Диком Лесу аппаратировать. Ты можешь расстроить тех, кто живет в лесу. А позже мне нужно было время, чтобы разобраться в своих мыслях. Подумать о чем-то. А теперь, почему бы не позвонить в дверь?       Они только что приехали и стояли на пороге дома номер четыре. Машины не было, и можно было предположить, что дядя Вернон на работе.       Гарриет колебалась:        — Ты увелен, что это холошая идея? Тетя Петюна очень страшная, когда злится.       Гервальд был развеселен:        — Я волшебник, Хадрия. Это значит, что я практикую магию и довольно хорошо в этом разбираюсь. Твои магловские — не магические — родственники не могут мне навредить.       Итак, Гарриет с неохотой позвонила в дверь.       Раздался громкий стук тяжелых шагов и неразборчивые крики, прежде чем дверь распахнулась. Перед ними стоял невысокий мальчик — невысокий, но все же явно выше Гарриет — который также выглядел довольно крупным.       (Гервальд заметил неудачное сходство с китом.)       Дадли нахмурился, увидев Гарриет.       — МАМА! Чудачка вернулась! — прокричал Дадли через плечо, и в поле зрения появилась тетя Петуния, которая спешила вниз по лестнице в прихожую.       — О, — сказала она, увидев Гарриет и Гервальда, и ее лицо приобрело забавный пятнистый оттенок фиолетового и красного, когда она попыталась натянуть на лицо улыбку, разглядывая роскошные и стильные одежды Гервальда, которые не выглядели бы неуместно на ярмарке эпохи Возрождения. — Гарриет! О, простите. Вы ее нашли? Она, наверное, сбежала ночью. Мы очень сожалеем, что доставили вам неудобства. Спасибо, что верну…       — Петуния Дурсли, я здесь не для того, чтобы вернуть Хадрию, — резко прервал ее Гервальд и протянул ей папку с документами. — Я удочеряю ее. Вот документы, которые вам нужно подписать, чтобы передать мне опекунство. Подпишите их, и мы уйдем. Вам больше не придется о ней беспокоиться.       Гарриет заметила, что тетя Петуния быстро побледнела, глядя на документы в папке. Ее руки странно дрожали.       — Что? Я имею в виду… Но… Но тот старик… один из ваших… вы же один из них, верно? Это был… Дамбл-что-то, он… Я обещала…       Она запнулась, когда Гервальд холодно и резко улыбнулся. — И что сказал Дамблдор?       Гарриет повернулась, чтобы посмотреть на Гервальда, удивленная странным сочетанием яда и меда в его голосе. Его глаза светились ярким, жестоким светом. И Гарриет замерла.       Впервые с момента их знакомства она испытала чувство, которое ассоциировалось у нее со страхом. Не то же самое чувство сильной тревоги или оцепенения, когда нельзя двигаться и нельзя привлекать к себе внимание, которое она испытывала, когда дядя Вернон был в ужасном настроении. И это не было то же самое паническое чувство, которое она испытывала, гадая, продаст ли он ее, съест или принесет в жертву. Нет, это было другое чувство. Она находилась в присутствии огромного зверя, грозного хищника, и его глаза уже были устремлены на нее, пасть уже была открыта, темная и полная острых зубов.       Тетя Петуния, должно быть, тоже это почувствовала, потому что она заикалась бессвязно и какое-то время выглядела так, будто отчаянно хотела захлопнуть дверь и спрятаться в своей комнате, но в конце концов она смогла пролепетать:       — Он… он оставил ее. На… на пороге. С… с письмом. Вот и все. Это было четыре года назад. Я… я его больше не видела… с тех пор. Э-э… П-подождите здесь. Пожалуйста. Я… я на м-минутку.       Затем она ушла, убежала, как испуганный жеребенок, худая и неуклюжая, едва не спотыкаясь на лестнице, оставив у двери очень бледного и окаменевшего Дадли. Вскоре она вернулась, сжимая в руке смятый листок бумаги вместе с папкой документов, которые ей дал Гервальд.       — Вот, — прошептала она и протянула им смятый листок. Гервальд взял бумагу одной рукой и прочитал написанное на ней курсивом. Гарриет тоже попыталась прочитать, но как ни старалась, не могла разглядеть слова в закрученных соединенных буквах. Что бы там ни было, это, похоже, еще больше разозлило Гервальда, и он сжал Гарриет рукой так, что ей стало неудобно.       — Итак, — Гервальд вздохнул. — Он оставил Хадрию у вашего порога холодным ноябрьским утром, только с этим письмом?       — За-завернутую и уку-укутанную в одеяло. Д-да.       — Хотя бы в теплой корзине? — Гервальд все еще улыбался, его слова были мягкими и почти нежными, и это было как-то даже страшнее, чем когда он был холоден. Бурча почти про себя, он размышлял, — Существуют заклинания для согревания. Могли быть использованы и другие заклинания, чтобы защититься как от неблагоприятной погоды, так и от недобрых намерений.       Тетя Петуния икнула. — Э-э… К-корзины не бы-было. — Она колебалась, а потом, увидев, что он все еще смотрит на нее, сказала, — Я думала… я вышла, чтобы поставить бутылки с м-молоком, и… э-э, разбудила всех с-соседей… в-вы можете спросить их… я за-закричала. Я ду-думала, что на п-пороге лежит т-т-труп.       Гервальд, казалось, на мгновение задумался, а Гарриет была заинтригована этой историей — ее тетя никогда не рассказывала ей, как они ее нашли, только что ее родители попали в страшную автокатастрофу и что им пришлось потратить много денег на ее лечение в больнице из-за «ее состояния».       (Гарриет не знала, что это была полуправда, так как она была слишком мала, чтобы узнать о системе здравоохранения в стране).       — Ну, — наконец сказал Гервальд, — теперь уже слишком поздно ее забирать. Хадрия больше не считает это место своим домом; кровные заклятия исчезли. Если вы заберете ее сейчас, мы не можем гарантировать, что вы и ваша семья будете в безопасности от тех, кто может захотеть ей навредить. Лучше просто подпишите документы. Сомневаюсь, что Альбус причинит вам вред только потому, что вы решили избавиться от бремени, которое он на вас взвалил без должных объяснений. Он совсем размяк… Не то чтобы он когда-то был склонен к жестокости — даже когда это было необходимо.       Тетя Петуния, согласившись с его словами и инстинктивно понимая, что волшебник перед ней очень опасен, быстро подписала документы, едва прочитав их содержание. Перед тем как вернуть бумаги Гервальду, она замялась.       — В-вы не при-причините ей вреда, прав-да? — осторожно спросила она. Глаза Гарриет расширились — это был, пожалуй, первый раз, когда тетя проявила к ней настоящую заботу.       — Нет, не причиню. И я, безусловно, буду относиться к ней гораздо лучше, чем ты, — холодно ответил Гервальд, и в его голосе прозвучал легкий иностранный акцент, выражающий его недовольство. Тетя Петуния сглотнула, кивнула и отдала ему подписанные документы. Она сделала еще одно механическое движение, похожее на поклон, быстро пробормотала «Хорошего дня» и закрыла дверь.       Наступила короткая пауза, во время которой Гервальд и Гарриет смотрели на закрытую дверь, и ее прервал только шум ветра в деревьях, тихая болтовня соседей, идущих по улице, и лай собак, которых они выгуливали.       — Хочешь с помощью магии изменить свое имя? — небрежно спросил Гервальд в тишине утра. Гарриет вздрогнула, немного сбитая с толку его внезапной сменой настроения. Его голубые глаза значительно потеплели, и от него исчезала прежняя аура потенциального серийного убийцы.       (- Всегда такие милые, — как-то прокомментировала тетя Петуния, глядя на драму по телевизору. — Те, кто слишком честны, слишком совершенны — им нельзя доверять ни на каплю).       Однако Гарриет не собиралась передумывать. Она будет смелой и не будет снова делать поспешных выводов. Вместо этого она осторожно кивнула.       — Можно? Мне это понлавится.       Гервальд, казалось, одобрил ее выбор.       — Но мы оставим твою фамилию. Изменить имя достаточно просто, но, если я не удочерю тебя магическим образом, ты все равно останешься Поттер, независимо от того, какие документы будут оформлены. И я не уверен, что это хорошая идея на данный момент, — сказал он и унес ее за пределы Литтл-Уингингом, подальше от глаз местных жителей.       — Холошо, — сказала Гарриет, не особо возражая ни в том, ни в другом случае. Было бы неплохо избавиться от прозвища «Потти», но она согласилась на то, что ей предлагали, и была уверена, что другие дети найдут новые способы подшучивать над ее именем, даже если она его изменит.       Гервальд внимательно наблюдал за ней, а она осторожно следила за ним из-под лобья.       — Ты будешь в безопасности со мной и от меня, обещаю, — сказал он немного неловко, догадавшись о причине ее постоянного беспокойства и настороженного взгляда, который все еще был на ее лице.       Гарриет опустила голову с сожалением, затем подняла глаза, и ее прежнее колебание исчезло, и она одарила его ослепительной улыбкой:       — Спасибо. Еще лаз.       Гервальд улыбнулся с иронией и ласково потрепал ее по волосам. — Не за что, малявка.

***

      (О боже, подумал он позже, слегка встревоженный. Только не говорите мне, что я тоже становлюсь мягким.)