Глава 4.Рей Тодороки. Смерть больного ребёнка

Уже прошло около пяти месяцев с тех пор, как Акихико отправили в изолятор. Пять месяцев одиночества, пять месяцев тишины, пять месяцев, в течение которых Рей считала дни, словно узник, отмечающий чёрточки на стене камеры. Она всё же осознавала важность этого решения — то, что сотворил Акихико с теми налётчиками, было за гранью добра и зла, за гранью человеческого понимания. Но она не могла не скучать по нему. Она не могла отрицать того, что он постепенно становился для неё жизненно важным, необходимым, как воздух. Он был единственным, кого она была рада видеть здесь, единственным, кто мог понять её, не осуждая, не считая лгуньей. Единственным, о ком она могла заботиться, чьи раны могла перевязывать, чью боль — хотя бы физическую — могла облегчить. Индевор никогда не принимал во внимание её попытки залечить его раны после тренировок и сражений. Он отмахивался от неё, как от назойливой мухи, считая проявление заботы слабостью. Но Акихико был по-своему рад её заботе. Она видела, что каждый раз при травмах он шёл именно к ней, а не к медсёстрам и санитаркам, с их равнодушными лицами и механическими движениями. Рей внутренне посмеивалась, вспоминая горькое, почти обиженное лицо Акихико, когда его лечил кто-то из медперсонала. Для неё это было чем-то невероятно милым и трогательным в этом жутком, демоническом создании. Она думала, что когда он вернётся из изолятора, то встретит его с распростёртыми объятиями, прижмёт к себе этого странного, раненого зверя, который стал ей ближе, чем собственная семья. Но и этим мечтам не суждено было сбыться. Сегодня Рей будет разрушена. Разбита на такие мелкие осколки, что собрать их заново будет практически невозможно. Но вот каким образом — вы сейчас и узнаете. Рей сидела в своей комнате, впрочем, как обычно. Особых занятий у неё не было, так что делать она могла мало что, кроме как предаваться своим невесёлым мыслям. За окном бушевала стихия. На улице лил огромный, стеной, ливень, и раскаты грома сотрясали воздух с такой силой, что, казалось, дрожали стены. Молнии то и дело озаривали комнату призрачным, белым светом, выхватывая из темноты бледное лицо Рей. От этой погоды её меланхоличная натура лишь сильнее погружалась в пучину ужасных мыслей. Невозможно описать ту тоску, с которой она хотела встретиться со своими близкими. С детьми. С Фуюми, с Нацуо, даже с Тойей, несмотря на всю боль, что он ей причинил. Но её родители так ни разу и не навестили её за всё это время. Ни одного письма, ни одного звонка, ни одного визита. Это нагоняло на неё такую тоску и такое горькое разочарование, что хотелось выть. Видимо, она была для своих родителей лишь товаром, выгодной инвестицией, которая себя не оправдала. От этого осознания Рей ещё сильнее увязала в своих проблемах, как в зыбучем песке. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь её навестил. Хоть кто-нибудь. Возможно, даже кто-то из дальних родственников, которых она почти не знала, таких как Гетен, или её двоюродные братья и сёстры. Ей было бы всё равно, кто это будет. Просто чьё-то живое лицо, чей-то голос, не связанный с больницей, не связанный с болезнью. Просто чтобы кто-то пришёл и сказал: «Я помню о тебе. Ты существуешь». Одиночество медленно сжирало её изнутри, как ржавчина пожирает металл. Её единственной отдушиной, единственным светлым пятном в этом бесконечном, сером существовании были лишь мысли о том, что скоро, совсем скоро, она увидится с Акихико. Эти мысли согревали её в холодные ночи, давали силы вставать по утрам. Она сидела на кровати, сжимая в руках край одеяла, и смотрела в окно на потоки дождя, когда дверь в её комнату резко распахнулась. На пороге стояла санитарка Коми. На её лице застыло какое-то странное выражение, которого Рей никогда прежде на ней не видела. Какая-то причудливая смесь привычного безразличия, но с отчётливыми, пугающими нотками сожаления. Санитарка Коми никогда не отличалась сострадательностью, она была олицетворением больничной бездушной машины. Увидев это выражение, Рей явно напряглась всем телом. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, в предчувствии беды. Стало ясно: её явно не ждут хорошие новости. Но Рей даже представить не могла, насколько всё плохо. — Тодороки-сан, у нас есть для вас новость. Вам стоит держать себя в руках. Эта новость действительно прискорбна… но ваш сын, Тодороки Тойя… погиб. Он сгорел заживо на пике Секото… от того, что его причуда вышла из-под контроля. Единственное, что следователи смогли найти, — это крошечный кусочек его челюсти. Мы приносим соболезнования, — сказала женщина ровным, будничным тоном, но смотря при этом Рей прямо в глаза, словно пытаясь оценить её реакцию, заглянуть в самую душу. В глазах Рей снова возник тот самый страшный взгляд. Запутанный, потерянный взгляд, словно клубок серых, спутанных нитей, в котором смешались боль, неверие, ужас. А из глаз, помимо её воли, начали течь слёзы. Сначала медленно, по одной, а потом всё быстрее, застилая мир мутной пеленой. Её серые глаза, и без того тусклые, выглядели теперь абсолютно разбитыми, мёртвыми. Она была разбита буквально парой фраз, брошенных равнодушным голосом. Руки Рей судорожно впились в простыню под ней, пальцы побелели от напряжения, а на ткань, одна за другой, падали ледяные, тяжёлые капли слёз. Удивительно, как легко можно разбить человека. Всего одним предложением. Одним ударом. В голове Рей, сквозь шум крови и нарастающий гул паники, проносился вихрь мыслей. Но главной, самой острой, самой разрывающей сердце была мысль: за что? Почему это всё происходит именно с ней и её близкими? Почему судьба выбрала именно их своей мишенью? Да, Тойя часто выражался очень грубо, даже жестоко по отношению к ней. Он часто пренебрегал её чувствами и чувствами его братьев и сестёр в своей безумной, отчаянной попытке стать лучшим для отца, заслужить его любовь, которую тот никогда не мог дать. Да, он, пусть и косвенно, способствовал тому, что она попала сюда. Но Рей всё ещё любила его. Он был её первенцем, её старшим сыном, частью её самой, частью её плоти и крови, которую она носила под сердцем. Рей ощущала, будто её сердце сейчас разорвётся, выпрыгнет из груди и упадёт к ногам, заливая всё вокруг кровью. Она уже не слышала ни единого слова от Коми. Голос санитарки превратился в далёкий, неразборчивый гул, как шум прибоя за много километров. Она уже ничего не желала и не могла слышать. Мир сузился до точки, до одной единственной, чудовищной мысли: Тойи больше нет. Её сердце бешено колотилось, грозя проломить рёбра, пока по лицу и телу градом катился холодный, липкий пот, пропитывая одежду. Она с трудом могла дышать. Каждый вдох давался с невероятным усилием, воздух не шёл в лёгкие, словно они были сдавлены стальным обручем. Дыхание раздирало горло, было ощущение, будто её лёгкие сейчас лопнут. Она хотела закричать, завыть от боли, но не могла издать ни звука — только беззвучное, открытое в крике рот и слёзы, заливающие лицо. В это время санитарка Коми, видя состояние Рей, подошла ближе и взяла её за руку. Она что-то говорила, пыталась достучаться до неё, отвлечь от панической атаки, так как знала, по опыту, что нужно делать в таких ситуациях. Персонал был обучен. Но все эти слова разбивались о стену чужого горя, не достигая цели. Такая новость сокрушила Рей полностью, без остатка. Почему это должно было произойти именно сейчас, когда всё, казалось, начинало налаживаться? Почему, когда Рей только начала привязываться к новым людям, понемногу отходить от своего ужасного прошлого, когда она начала видеть хоть какой-то свет в конце туннеля, судьба нанесла этот новый, сокрушительный удар? Хотя, скорее, это даже не пощёчина, не удар. Это полноценный выстрел в упор. В самое сердце. Теперь она никогда не сможет увидеть своего сына. Своего Тойю. Никогда не сможет обнять его, поговорить с ним, попытаться исправить то, что было сломано. Даже когда она выпишется из психбольницы, когда встанет на ноги, когда искупит свою вину — его уже не будет. Эта мысль была невыносима. Но вместе с горем приходили и другие, ещё более страшные мысли, чёрные тени, выползающие из самых глубин подсознания. А что, если она так лишится всех, кого любит? Вдруг Фуюми, и Нацуо, и Шото тоже умрут? Вдруг она больше никогда их не увидит? Вдруг Эндзи своим фанатизмом добьёт и их? Все эти мысли, одна страшнее другой, терзали и разрывали её изнутри, как стая голодных псов. Пока она пребывала в этом растерзающем, угнетённом состоянии, её комната наполнилась людьми. Она даже не заметила, как они вошли. Рядом уже были двое санитаров и её психиатр, Кико Арай — молодая женщина с внимательными, понимающими глазами. — Боже, мы должны были сказать это помягче… хотя куда уж мягче…! — произнесла в мелкой панике молоденькая санитарка, суетясь вокруг. Её прервал спокойный, но твёрдый голос Кико: — Панические атаки довольно часто случаются у людей с посттравматическим синдромом. Нам лучше вколоть ей успокоительное. Кико села рядом с Рей на кровать и мягко, но крепко взяла её за руку. Она что-то говорила, пытаясь успокоить, пробиться сквозь пелену ужаса, но Рей с трудом воспринимала реальность. Всё плыло, качалось, звуки доносились будто из-под толщи воды. Санитарка в это время принесла шприц с прозрачной жидкостью и начала аккуратно, профессиональными, но мягкими движениями готовить Рей к уколу, протирая холодным спиртом её бледную, влажную от пота руку. Уже через пару минут в Рей вкололи довольно большую дозу успокоительного, но, конечно, не приближенную к опасной. Очевидно, что успокоительное подействовало не сразу. Рей всё ещё безутешно рыдала, её всхлипы и стоны были такими громкими, что в коридоре начали собираться люди. Другие пациенты заглядывали в палату, с любопытством и тревогой пытаясь понять, откуда исходит этот душераздирающий звук. Эта сцена казалась болезненной до невозможности. Потрёпанная жизнью женщина, с растрёпанными белыми волосами, в мокрой от слёз одежде, безостановочно рыдала от невыносимой потери. Она захлёбывалась своими слезами, с трудом хватала воздух ртом, и казалось, что она вот-вот умрёт от удушья, задохнётся собственным горем. Некоторые больные просто проходили мимо, равнодушно отводя взгляды. Другие стояли в коридоре, молчаливой, скорбной процессией, но никто не решался зайти в палату. Они лишь молча смотрели. Это было словно прямой проекцией всех несчастий Рей. Именно то, что никто и никогда не пытался вмешиваться в ситуацию их семьи, не пытался помочь, протянуть руку, и привело к этому трагическому исходу. Это как стоять рядом с хрупкой, бесценной фарфоровой вазой, которая стоит на самом краю пропасти, и лишь ждать, когда ваза упадёт и разобьётся, вместо того чтобы просто пододвинуть её подальше от края. Именно эта черта — простое человеческое безразличие и трусливое бездействие — и является источником большинства проблем в обществе. Люди боятся вмешиваться, боятся испачкаться, боятся ответственности. И в результате гибнут те, кого можно было спасти. Уже через некоторое время успокоительное наконец начало действовать. Через пару минут Рей лежала в мокрой от слёз постели с абсолютно пустыми, остекленевшими глазами и полностью безжизненным видом. Суета вокруг прекратилась. Санитары и любопытствующие пациенты разошлись. Но на всякий случай с Рей осталась сидеть санитарка, которая держала её за руку, молчаливо выполняя свой долг. Дыхание Рей пришло в норму, стало ровным. Но теперь она уже ни о чем не могла думать. Мысли исчезли, растворились, уступив место звенящей, абсолютной пустоте. Успокоительное сильно расслабило её, превратив в беспомощный, апатичный овощ, лишённый воли и чувств. Её глаза, широко открытые, смотрели в потолок, но не видели его. Они были словно высохшими, мёртвыми, как у куклы. Ни боли, ни горя, ни отчаяния — только пустота, которая была страшнее любых слёз. Было ощущение, будто уже ничто не может помочь. Будто она упала на самое дно тёмного колодца и больше никогда не увидит света. Но оставались вопросы. Мучительные, неотвязные вопросы, которые даже успокоительное не могло заглушить до конца. Что же будет дальше? Что изменится, когда Акихико вернётся из изолятора? Сможет ли он, со своим безумием и своей тёмной натурой, хоть как-то помочь ей выбраться из этой бездны? И главное — что сейчас происходит с остальными детьми? Что с маленьким Шото, который вновь и вновь подвергается адским тренировкам отца, который теперь, после смерти Тои, наверняка стал ещё более одержим своей безумной идеей? Что с Фуюми и Нацуо, которые оказались брошенными на произвол судьбы в этом ледяном аду их семьи? Кто защитит их теперь? Кто скажет им тёплое слово? Что будет со всеми ними? Рей лежала неподвижно, глядя в пустоту, и эти вопросы, как ядовитые змеи, медленно, но неумолимо выползали из темноты её сознания, готовясь к новой атаке. Но пока — только тишина и пустота. И капли дождя, безнадёжно стучащие по стеклу.