Глава 5.Фуюми Тодороки. Нацуо Тодороки. Дети пустоты

Дождливый вечер. Так можно описать настроение этого вечера. Тяжёлый, свинцовый, пропитанный влагой и безысходностью. Уже месяц прошёл с того трагического случая с Тоей на пике Секото. Этот инцидент довольно сильно прославился в СМИ и обществе, что изрядно потрепало репутацию героя номер два как бездарного отца, чья одержимость привела к гибели собственного ребёнка. Газеты пестрели заголовками, обыватели судачили на улицах, но для семьи Тодороки это ничего не меняло. Тойю всё равно не вернуть. Но была проблема и куда хуже. А точнее, проблем было слишком много. Они множились, как раковые клетки, пожирая семью изнутри. Но всё же об этом инциденте узнала и одна женщина, недавно переехавшая обратно на родину после долгих лет отсутствия. Сейчас всё происходящее проходит через призму восприятия взрослой женщины, лет тридцати шести. Она идёт по улице под звук хлюпанья луж, которые жадно чавкают под её тяжёлыми армейскими ботинками. Обычно в Японии редко бывает такая ужасная погода — затяжные, холодные ливни, больше свойственные северным широтам. Хотя та женщина мало что знала о Японии, ведь она переехала в Аурил вместе с матерью ещё в шесть лет, после развода родителей. В их мире за время появления причуд многое изменилось. Границы перекроились, старые государства распались, образовав новые. Одним из таких государств и стал Аурил — Народная республика Аурил, страна с суровым климатом и ещё более суровыми порядками. Та женщина вглядывается в прозрачные витрины магазинов, через которые, как сквозь мутное стекло времени, видно и её собственное отражение. По нему можно понять, что она выглядела для женщины довольно нестандартно. Даже, можно сказать, устрашающе. Женщина была высокой — метр девяносто пять сантиметров — с острым, словно вырезанным из камня подбородком и носом, с выступающими, резкими скулами. Её вид выглядел строго и даже угрожающе, что подчёркивалось взглядом резких, холодных лазурных глаз, в которых, казалось, навсегда застыло выражение готовности к бою. На её лице были шрамы: два перпендикулярных шрама на левом глазу, рассекающих бровь и веко, и три шрама в виде глубоких царапин наискосок на подбородке. Шрамы — неудивительное зрелище для военных. Они были картой её прошлого, летописью боли, высеченной на коже. Ах, мы забыли рассказать о том, что она военный генерал? Но всё же лицо и тело той женщины было искалечено войной. Между Южной Кореей и Аурилом возник затяжной конфликт, переросший в полномасштабную войну на территории Корейского полуострова, которая в итоге окончилась сокрушительной победой Аурила. Даже в мире причуд, очевидно, войны никуда не исчезли, а можно даже сказать, наоборот — стали ещё более жестокими и изощрёнными. Человеческая природа малоизменна, а особенно в ситуации с такими колоссальными изменениями в обществе, связанными с появлением причуд. Война лишь сменила обличие, но суть её осталась прежней — смерть, боль, разрушение. Сейчас, хоть этой женщине и было всего тридцать шесть, она уже была в отставке после тяжёлых военных действий и жила на скромную пенсию. Она была чествована за свою отвагу и мужество, награждена орденами и отпущена с честью, но вот никто и ничто не могло вернуть ей прежнее, довоенное представление о мире. Война выжгла в ней что-то важное, оставив вместо него зияющую пустоту. Слегка тёмные красные волосы, цвета запёкшейся крови, намокли под дождём, и острые, длинные кончики касались её коленей. Её длинные волосы не придавали ей большей женственности, но она ей была ни к чему. Это не было тем, к чему она стремилась всё это долгое время. Женственность была понятием из другой, довоенной жизни, которая канула в лету. Она остановилась, увидев двоих детей на автобусной остановке. Они выглядели довольно уставшими и явно подавленными, но держались вместе за руки и говорили между собой, будто пытаясь друг друга подбодрить, словно два маленьких солдатика в окружении врагов. Та женщина сразу поняла, что они даже не собирались ждать автобуса, ведь они даже не следили за появлением и уходом транспорта, их взгляды были устремлены в пустоту. Это явно насторожило женщину, пробудив в ней старые, въевшиеся в кровь инстинкты разведчика. Они были беспризорниками? А может, даже сиротами, выброшенными на обочину жизни? Но странно было то, что выглядели они прилично, одежда была чистой и добротной — явно из обеспеченной семьи. Девочка показалась ей довольно странной, но миловидной, с её красными прядями на макушке, выделяющимися на фоне белых, как снег, волос. Она улыбалась мальчику, но улыбка выходила нервной, натянутой, словно маска, за которой скрывалась тревога. Издалека было похоже на то, что мальчик был старше девочки, судя по размерам и телосложению, но что-то в их поведении подсказывало обратное. Та женщина слегка прищурилась, вглядываясь в черты мальчика, и вдруг поняла, что он сильно похож на одного человека, которого она знала с детства. Та женщина слегка вздохнула, собираясь с мыслями, но затем быстро и решительно направилась к тем детям. Она заметила, что оба они вздрогнули, когда она приблизилась, и инстинктивно прижались ближе друг к другу, ища защиты. Уже при более близком рассмотрении стало понятно, что мальчик цеплялся за девочку и одновременно старался прикрыть её своим маленьким телом. По поведению было ясно: беловолосая девчонка была явно старше и главной в этой паре. Но всё же взрослую женщину, прошедшую войну, это особо не беспокоило. Она подошла вплотную, остановилась и, слегка прочистив горло, заговорила. Голос у неё был довольно низким, прокуренным, но всё же в нём угадывалась нотка чего-то женственного, давно забытого. — Вам не кажется, что сейчас не лучшая погода для того, чтобы сидеть тут, сопляки? Мальчик открыл рот, чтобы что-то возразить, явно собираясь нагрубить в ответ, но вдруг девочка вырвалась вперёд, опередив его. Голос её был мягким, но достаточно уверенным, когда она, поправив сползающие очки, начала говорить: — Ничего страшного… просто мы ждём автобус. Было понятно, что она врала, но её тон был таким уверенным, почти профессиональным, что казалось, будто её слова — чистая правда. Видно, она была ребёнком, который хорошо умел врать и скрывать правду, заперев её на семь замков. С такими детьми, как знала бывшая военная, труднее всего находить подход. Они уже научены жизнью не доверять никому. — Я бы могла тебе поверить, если бы вы тут не сидели уже как двадцать минут, — сказала женщина строгим, менторским тоном, делая шаг к девочке, видимо, чтобы отчитать её за ложь, пристыдить. Но мальчик тут же вскочил и встал между ними, заслоняя сестру. Он слегка хмыкнул, выпятив грудь, пытаясь выглядеть старше и смелее, чем был на самом деле. Женщина слегка впала в ступор от такой неожиданной защиты, но всё же, вздохнув, присела на корточки, чтобы хоть как-то приблизиться к их уровню. Хотя даже в таком положении они были ей едва ли по шею — настолько огромной она была. Прохожие, спешащие по своим делам под всё ещё моросившим дождём, не обращали внимания на эту странную сцену. Дождь всё ещё капал, но этих троих надёжно укрывал козырёк автобусной остановки. На улице было довольно темно для раннего вечера, людей было мало. Ненадолго повисла тягостная тишина, которую, наконец, прервала бывшая военная. — Так что, птенчики, говорите уже, чего вы тут шастаете. А иначе я просто отведу вас в полицию как беспризорников, — пригрозила она им, и в её голосе не было шутки. Она действительно могла это сделать. Те двое явно испугались её угрозы. Девочка, судя по всему, не решалась говорить правду, просчитывая варианты. Но вот мальчик, более открытый и наивный, решился на разговор. — Извините, но я думаю, что вас не должно касаться, где мы ходим. Просто мы не хотим идти домой, вот и всё, — сказал мальчик, слегка фыркнув и скрестив руки на груди в защитном жесте. Девочка молча кивнула, подтверждая его слова. Женщина явно увидела образ мальчика в новом, странном свете. Эти приподнятые короткие волосы цвета пламени, острый, упрямый взгляд и такие же, как у неё, черты лица. Почему-то это всё казалось ей таким знакомым, будто отражение из далёкого прошлого. Она сама не могла понять, откуда это чувство. И почему-то, будто не контролируя себя, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, она решила спросить: — А вы, детишки, случайно не отпрыски героя номер два? — спросила женщина резко, с явным подозрением, буравя их взглядом. Девочка испуганно замотала головой, но вот мальчик, наоборот, уверенно кивнул. Теперь женщина точно поняла, что они брат и сестра, и что девочка была старшей. Она, видимо, знала о том, что опасно говорить незнакомцам такие вещи, но мальчик явно этого не знал, из-за юного возраста и наивного детского мышления. Женщина лишь слегка усмехнулась про себя. Она никогда не думала, что увидит своих новоявленных племянников в такой обстановке, под проливным дождём, на пустынной остановке. Удивительная вещь — судьба. Та женщина внезапно начала доставать из внутреннего кармана куртки паспорт. Те двое детей насторожились ещё сильнее, их серые и голубые большие глазки с опасением наблюдали за каждым движением её рук, будто маленькие лесные зверьки, осторожно оценивающие угрозу. Она протянула им раскрытый паспорт. Те двое детей уставились в него, и их глаза и рты одновременно раскрылись от удивления. Девочка прошептала про себя мягко, едва слышно: — Нацуко Тодороки…? Что это такое? Почему у вас такая же фамилия…? Да и ваше имя почти такое же, как у моего брата… Тот мальчик слегка кивнул, но всё ещё смотрел на женщину настороженно и с опаской, не понимая, что всё это значит. Она слегка вздохнула, но затем наклонилась ближе к ним двоим и начала говорить медленно, но твёрдо, чеканя каждое слово: — Да, у меня такая же фамилия, поскольку я… сестра Эндзи… или же героя номер два. Я не видела его ещё с шести лет, но, как я вижу, хорошим человеком он не стал, раз уж он позволяет своим детям шастать неизвестно где, — с ноткой отвращения и глухого раздражения сказала Нацуко, и в её голосе явственно послышалась горечь. Она посмотрела на мальчика, чьё лицо было таким знакомым и таким чужим одновременно, и продолжила: — Я поняла, что мой братишка не лучший отец, но ваша мать-то чего вас не ищет? — сказала Нацуко, слегка приподняв бровь в недоумении. Двое детей сразу поникли в лицах, как только разговор зашёл о их матери. Свет в их глазах померк, сменившись тенью глубокой печали. — Она сейчас далеко от нас… папа отправил маму в психбольницу, и она там уже год… — сказал мальчик с явным оттенком грусти и тоски в голосе, который дрогнул на последних словах. Девочка лишь опустила голову ещё ниже, скрывая лицо за волосами, явно не желая показывать своих эмоций, которые душили её изнутри. Нацуко была в явном шоке от услышанного. Что вообще происходило в их семье?! Она задавалась множеством вопросов, но главное — она знала, что ей нужно что-то делать. Она явно не собиралась просто оставлять ситуацию такой, какая она есть, бросив этих детей на произвол судьбы. Через несколько секунд напряжённого молчания она всё же произнесла мысль, которую смогла придумать за столь короткое время: — Я поняла, что идти вам видимо некуда, но и оставлять вас тут посреди вечера я не собираюсь. Так что пойдёте ко мне домой. У меня дома и расскажете, что вообще происходит в вашей семье и что я пропустила за все эти года, что меня не было, — сказала Нацуко строго и твёрдо, но с ноткой искренней, почти материнской жалости к этим детям, затерянным в большом и равнодушном мире. Они всё же были её племянниками, плоть от плоти, и ей было по-странному их жаль, хоть она и не знала всей подноготной их семейной драмы. Она протянула свою большую, мозолистую руку им двоим и замерла в ожидании их решения. Она не собиралась заставлять их идти с собой — в конце концов, они имели право выбора. Но в её глазах читалась надежда, что они согласятся. Двое детей явно сомневались, стоит ли им это делать или нет. Всё же она могла оказаться не той, за кого себя выдавала. Могла быть мошенницей, похитительницей, кем угодно. Но они всё ещё знали, что дома их никто не ждёт. Там, в пустом, холодном особняке, их существование было лишь досадной помехой для отца. Они оба смотрели друг на друга, пытаясь без слов понять, какое решение принять. В их глазах читалась целая гамма чувств: страх, надежда, недоверие и отчаянное желание, чтобы кто-то наконец позаботился о них. И всё же они оба решили испытать судьбу. Мальчик, Нацуо, первым протянул руку и взял ладонь Нацуко своей маленькой, холодной ладошкой. Второй рукой он крепко держал сестру. Нацуко удовлетворённо кивнула и, сжав его руку в ответ, двинулась в путь. У Нацуко были странные ощущения от внезапности всей ситуации, но она привыкла к такому. В конце концов, на войне редко предупреждают об атаках. Пока они шли, дождь уже почти прекратился, превратившись в мелкую, противную морось. Они шли молча, и тишину нарушал лишь звук хлюпанья луж под ногами — тяжёлый шаг Нацуко и два лёгких, торопливых перестука детских ног. В какой-то момент Нацуко, не выдержав гнетущего молчания, всё же прервала тишину: — Скажите хоть, как вас двоих зовут. — Меня зовут Нацуо, а это моя сестрёнка Фуюми. Ей тринадцать лет, а мне девять… — ответил мальчик. От звука его имени глаза Нацуко слегка расширились. Она не знала, было ли это случайностью или же Эндзи действительно назвал своего сына в честь своей сестры, которую не видел тридцать лет, но это пока было не так уж важно. Она также была удивлена возрастом Нацуо. Ему было всего девять лет, хотя выглядел он как минимум на двенадцать-тринадцать — высокий, крепкий, с преждевременно серьёзным взглядом. От этого у Нацуко лишь сильнее заболело сердце. Вид этих детей, таких маленьких, но уже испытавших на себе всё безразличие мира, пронзил её до глубины души. Они проходили мимо цветных, ярко светящихся вывесок магазинов и кафе, по освещённой фонарями улице, пока на тёмном небе, сквозь редкие облака, проглядывали холодные, равнодушные звёзды. Все трое молчали, погружённые в свои мысли, и каждый думал о своём. Нацуко — о том, как сильно она ошибалось, держась в стороне все эти годы. Фуюми — о том, можно ли доверять этой странной, суровой тёте. Нацуо — о том, что, возможно, теперь всё будет по-другому. Этот путь будет явно долгим для этих ещё юных душ, но он, возможно, пойдёт им на благо. И именно с этого момента закончится раздробленность и начнётся новый, неизведанный этап для их разбитой семьи. --- Уже подходя к дому Нацуко, Фуюми и Нацуо постепенно успокаивались. Будто даже за эту недолгую, но полную молчаливого взаимопонимания дорогу они смогли больше проникнуться доверием к этой ещё незнакомой женщине. Всё же такая реакция была вполне объяснима. Они оба были совсем юными, но уже успели понять, что надеяться им не на кого. Родители их предали, бросили, забыли. И вот им даётся человек, на которого они могут попытаться положиться. Их отчаянное желание быть замеченными, быть кому-то нужными, оказалось сильнее страха перед неизвестностью. В любом случае, за довольно короткий срок они смогли дойти до её квартиры. Нацуко, в отличие от их отца, имела квартиру, а не частный дом с огромной территорией. Она жила в обычном многоквартирном доме на втором этаже, хотя в самом доме было около двенадцати этажей — типичная японская высотка. Когда они зашли внутрь, Нацуо и Фуюми всё ещё стеснялись, мялись в прихожей, не решаясь пройти дальше. По состоянию квартира была довольно хорошей. Видно, что здесь недавно сделали ремонт, и большинство атрибутов мебели было выполнено в спокойных, приглушённых тонах: тёмно-зелёных, глубоких коричневых, песочных. В квартире царила идеальная чистота — сама Нацуко была довольно чистоплотной и в некотором плане даже зависящей от порядка, от некоторой идеальности в доме, как и во всём остальном в жизни. Война приучила её к дисциплине, и чистота была частью этого ритуала. Она видела, что её племянники явно не торопятся заходить внутрь, и лишь тихо вздохнула, устало потерев переносицу двумя пальцами. Она знала, что сейчас ей стоит быть терпеливее с этими детьми. Нельзя давить на них. Она сказала им спокойно, насколько это было возможно для неё: — Разувайтесь и проходите в гостиную, я пока чай заварю После этих слов она скрылась на кухне, оставив детей в прихожей. Нацуо и Фуюми переглянулись, затем молча разулись и начали медленно, осторожно исследовать квартиру в поисках гостиной, ступая почти на цыпочках, боясь нарушить идеальный порядок. Пройдя мимо спальни и пустой, необставленной комнаты, они наконец нашли гостиную. Комната была выполнена в строгом, почти аскетичном стиле, который можно было бы назвать «милитари». Вся мебель была в довольно блёклых, грубоватых оттенках, без намёка на уют, отчего атмосфера лишь сильнее давила на непривычных детей. В центре комнаты стоял довольно большой кожаный диван с тёмно-коричневой, почти чёрной обивкой. Перед ним располагался кофейный столик песочного оттенка. Сами обои также были выдержаны в песочных тонах. У стены темнела массивная стенка, в которую был вмонтирован небольшой, старомодный телевизор. Но что сразу бросалось в глаза и смягчало суровую атмосферу — это множество растений. Они были повсюду: на подоконниках, на специальных подставках, самые крупные и пышные — на полу. Они вносили в эту казарменную обстановку нотку живой, зелёной жизни. Фуюми и Нацуо, немного освоившись, присели на краешек дивана, боясь испачкать или испортить что-то своим присутствием. Они ждали свою новоявленную тётю. Вся атмосфера была для них одновременно и тревожной, и в то же время приносящей странное облегчение. Ведь это был их единственный шанс, их спасательный круг в море отчаяния. Уже через пару минут в комнату вошла Нацуко с подносом, на котором стояли три чашки с дымящимся зелёным чаем. Она поставила поднос на кофейный столик и, не садясь на диван, опустилась на колени перед ним, оказавшись лицом к лицу с детьми, сидящими на диване. Сначала она внимательно посмотрела на Фуюми, затем перевела взгляд на Нацуо. Она ощущала довольно странные, незнакомые чувства. Она смотрела на них и невольно отмечала различные детали, присущие семье Тодороки. Она заметила, что у девочки уже довольно плохое зрение — линзы в её очках были достаточно толстыми, увеличивающими глаза. Это напомнило ей о её собственной матери, которая из-за наследственной болезни и постоянного стресса в итоге почти полностью ослепла к концу своей жизни. Очевидно, что и стресс, накопленный внутри их семьи, также сказался на здоровье девочки, усугубив её врождённую предрасположенность. У Нацуо сходств с их семьёй было намного больше. Было проще сказать, чего ему не досталось от отца. А не досталось ему, кажется, только цвета волос и глаз, да ещё, возможно, причуды. В остальном же — черты лица, упрямый изгиб бровей, манера сжимать губы — он был практически точной, уменьшенной копией Эндзи. От этого зрелища у Нацуко защемило сердце. Она начала говорить, и её голос звучал неожиданно спокойно и размеренно, учитывая её бурные эмоции внутри: — Ну что ж… думаю, нам нужно расставить все точки над «i». Сначала я начну говорить про себя, и уже после вы начнёте рассказывать о своей семье… — сказала Нацуко своим холодным, но не враждебным тоном. С лёгким вздохом и после недолгого, тягучего молчания она продолжила. Её рассказ лился ровно, как вода, но в нём чувствовалась глубокая, запрятанная боль. — Я Нацуко Тодороки. Мне тридцать шесть лет, я старшая сестра Эндзи Тодороки. У нас разница в рождении около трёх минут, так что мы двойняшки. Предполагаю, что он ничего обо мне не говорил. Мы с ним не были близки, поскольку наши родители развелись ещё когда нам исполнилось шесть лет. Эндзи остался жить с отцом, а вот я осталась с матерью, и мы уехали в Аурил, к матери моей мамы, а точнее, к вашей прабабушке. Всё в целом было хорошо, насколько это возможно. Я сильно увлекалась военной тематикой, меня всегда привлекала эта строгая дисциплина, и в итоге я поступила в элитное военное столичное училище. Примерно в восемнадцать лет я съехала из дома в столицу, чтобы начать самостоятельную жизнь. Я тогда решила попытаться наладить связь с Эндзи и даже отправила ему письмо, но ответа я так и не дождалась. После я отправила ещё около двух писем, но ответа так и не получила. Как я сейчас предполагаю, он, видимо, был излишне занят обучением в геройской академии, но в целом я могу сказать, что ему, вероятнее всего, было просто плевать. Он никогда и не пытался связаться со мной и мамой, чтобы восстановить семейную связь. Примерно в это время умер наш отец. Как мне известно, он погиб, спасая какую-то девочку от каких-то отморозков. В тот момент я была так сердита на Эндзи за его равнодушие, что не пришла на похороны. Возможно, это было с моей стороны инфантильно и глупо, но всё же я не была близка с отцом. Он всегда в детстве обращал внимание лишь на Эндзи, потому что он был мальчиком, продолжателем рода. Я же никогда не была достойна его внимания… Нацуко замолчала, давая детям переварить услышанное. Фуюми и Нацуо внимательно, не отрываясь, смотрели на неё, и в их глазах читалось понимание. Их детские проблемы были так похожи на то, что рассказывала эта суровая женщина. Возможно, тот факт, что их дед всегда уделял внимание лишь Эндзи, повлиял в будущем на то, почему Эндзи стал таким. Почему он считал нормой игнорировать тех детей, которых не считал достойными. Но это ни капли его не оправдывало, честно говоря. Этому человеку, её брату, не было и не могло быть оправданий. Через несколько минут напряжённого молчания Нацуко продолжила всё тем же спокойным, но строгим тоном, будто читала вслух главы из своей военной биографии: — …С тех пор я мало что слышала о нём. Я лишь знала, что он стал героем номер два Японии, и также что он завёл жену и детей, но подробностей того, что происходило в его семье, я не знала. Да и я не интересовалась, ведь моя обида за то, что он даже не попытался наладить связь, была сильнее любопытства. Но сейчас я об этом жалею. И даже не из-за него, а из-за вас… В любом случае, я отучилась в элитном военном училище и по итогу начала идти вверх по карьерной лестнице. К тридцати трём годам смогла стать старшим полковником. Я была горда собой. Всё это время я никогда не пыталась искать мужчину и завести семью. Мне это было не нужно, война заменила мне всё. В целом я не жалею об этом. Тогда я была полностью предана партии, возможно, это было идеологическое промывание мозгов, но я действительно считала, что должна служить отечеству вне зависимости от того, что оно творит. Но именно тогда произошла… война. Вы наверняка знаете о конфликте Аурила и Южной Кореи. Думаю, и причины, и итоги вы тоже знаете из новостей. Хоть всё и закончилось победой Аурила благодаря более подготовленной и многочисленной армии и более тщательной боевой тактике, но, как по мне, видно, что эта война далась нелегко. Я не хочу вдаваться в подробности, но эта война меня сломала… Лишь недавно она была окончена. Во время военных действий я получила довольно серьёзные ранения в области дыхательных путей, из-за чего сейчас считаюсь инвалидом-ветераном. Я была чествована как народный герой, и мне даже дали звание генерал-майора, но таковой я себя не ощущала никогда. Я потеряла многих, кого ценила за свою службу. Мне было так больно там находиться, что я решила переехать сюда. И вот я здесь. Только недавно по телевидению я впервые увидела, как выглядит мой брат, и узнала об ещё одной новости… Пока Нацуко говорила, в её голосе отчётливо слышались нотки тоски и запрятанной глубоко внутрь боли. Она смотрела на Нацуо и Фуюми, которые были явно встревожены такой исповедью. Им было искренне жаль эту сильную, но такую одинокую женщину, но они не могли выразить это словами. После её последних слов Нацуо вдруг резко надавил ладонями на глаза, пытаясь сдержать слёзы, а Фуюми молча опустила голову, пряча лицо. — Да… да… наш отец… убил Тою-нии… это он виноват в его смерти…! — закричал мальчик в отчаянии, и его голос сорвался на всхлип. Глаза Нацуко расширились от неожиданности. — Что…? Я слышала лишь, что он сгорел на пике Секото от того, что его причуда вышла из-под контроля… — Да, это так, но это отец довёл его до этого…! Тоя-нии так страдал из-за него, он всегда так жаждал его внимания, его одобрения, но он всегда считал важным лишь Шото. Но даже над ним он просто издевается…! Мы с Фуюми-чан, когда шли к пику Секото, чтобы попытаться убедить его вернуться домой, учуяли запах горелого в лесу и сразу же сбежали звать взрослых, чтобы те вызвали пожарных. Но тогда уже было поздно… нас не подпустили к месту происшествия… Когда Нацуо говорил, в его словах звучала очевидная, незамаскированная боль. Было видно, что он был очень близок со своим старшим братом, что Тойя был для него кем-то вроде защитника и примера для подражания. Он был на грани слёз, изо всех сил пытаясь сдержать их. Фуюми выглядела подавленной и не произнесла ни слова. Хоть она и не была так близка с Тоей — ведь тот отталкивал её всё детство, видя в ней лишь напоминание о матери — она всё же испытывала боль и горечь от его потери. Потеря есть потеря, и она ранит всех по-разному. Нацуко смотрела на них в полном шоке. Ей открывалась картина чудовищного, запредельного семейного неблагополучия. Мать в психбольнице, старший брат мёртв, двое детей — фактически беспризорники, скитающиеся по ночам… А ещё был кто-то по имени Шото. — Погодите, у вас есть ещё один брат?! Зачем этот человек вообще завёл столько детей, если даже не собирался о них заботиться?! — прокричала Нацуко в явном гневе. Её голос, привыкший отдавать приказы на поле боя, сейчас дрожал от ярости. То, что вытворял её младший брат, было абсолютно неприемлемо. Фуюми, собравшись с духом, наконец заговорила. Её голос был тихим, но каждое слово падало, как тяжёлый камень, в гробовой тишине комнаты. — Наш папа женился на нашей маме лишь затем, чтобы родить наследника, который смог бы превзойти Всемогущего. У мамы была ледяная причуда, и она была из семьи Химура, знаменитой чистой кровью. Из-за финансовых проблем в её семье наш отец смог легко… выкупить маму, как вещь. Вначале родился Тоя, потом я, потом Нацуо. Все мы трое были неудачными творениями… мы были не нужны. Папа пытался как-то тренировать Тою, но его тело не выдерживало его причуды, и он запретил ему тренироваться, сломал его мечту. Уже после родился Шото, и тогда всё стало совсем плохо. Папа стал поднимать руку на маму, когда та пыталась уберечь Шото или когда он просто злился на неё… Он заставлял нашего брата тренироваться ещё с пяти лет, постоянно изводил, требовал невозможного… а мы стали заброшенными, никому не нужными тенями. Мама не выдержала всей этой обстановки в семье… она стала часто проводить время лишь со мной, потому что видела в братьях отражение отца, его черты, его упрямство… Я даже помню, как она однажды держала в руках ножницы и пыталась удержаться от того, чтобы отрезать мои красные пряди, которые так напоминали ей об отце. Она с трудом смогла это сделать, остановила себя. Но вот свой импульс с Шото она остановить не смогла. Год назад… она пролила кипяток ему на лицо. Говорят, что она увидела в нём отца в тот момент. И после этого папа и отправил её в психбольницу. С тех пор мы её не видели… Фуюми закончила свой рассказ совершенно убитым тоном. Её младший брат, Нацуо, прижимался к ней, пытаясь найти защиту, и изо всех сил старался не разрыдаться, кусая губы. Нацуко была в полном, абсолютном шоке. Она даже не знала, что сказать. Она знала, что её брат не был лучшим из людей, что он всегда был эгоцентричным и одержимым, но сейчас он полностью упал в её глазах, рухнул в самую бездну. Она смотрела на них двоих, на этих сломленных, но не сдавшихся детей, и вдруг резко встала с колен. Фуюми слегка дёрнулась от неожиданности, а Нацуо даже не заметил этого, продолжая прижиматься к сестре. Нацуко подошла к ним и, не говоря ни слова, присела рядом с диваном. Она протянула свои сильные руки и… обняла их обоих, прижав к своей груди. Хоть её объятия и были немного грубоватыми, неуклюжими от долгого отсутствия практики, они были крепкими, надёжными, защищающими. Её руки, привыкшие сжимать оружие, сейчас дрожали — от услышанного, от осознания того, что происходило все эти годы, пока её не было рядом. Она винила себя. Остро, до рези в груди, до комка в горле. Она винила себя за своё полное безразличие и невмешательство. Ей нужно было связаться с Эндзи, приехать, посмотреть ему в глаза и хорошенько врезать за всё, что он делал. Попытаться объяснить, втолковать, что он творит непоправимое. Но уже было поздно. Прошлого никогда не вернуть. Прошлого никогда не вернуть. Эта мысль, как набат, билась в голове бывшей военной. Она могла сколько угодно корить себя за ошибки, но она знала, что это не поможет делу. Сейчас главное — эти дети, живые, нуждающиеся в защите. Пока она держала их в объятиях, чувствуя, как мальчик вздрагивает от беззвучных рыданий, а девочка молча и покорно прижимается к ней и брату, в ней зародились странные, почти забытые родственные чувства. Возможно, это была просто жалость, смешанная с чувством долга. Может быть, она видела в них саму себя, такую же забытую и никому не нужную в детстве. Но в ней возникло острое, всепоглощающее желание защитить их. Позаботиться, уберечь от всего мира. Дать им то, что не смогли дать их горе-родители — тепло, безопасность, чувство дома. Они сидели так ещё около двадцати минут. Молча, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на стене. Наконец Нацуко, убедившись, что дети немного успокоились, подняла их обоих на руки — без труда, словно они были пушинками — и отнесла в свою спальню. Она аккуратно положила их на свою довольно просторную кровать, укрыла пледом и сказала хоть и низким, но довольно мягким, почти ласковым тоном: — Вам лучше поспать и восполнить силы. Завтра всё равно выходной, и думаю, ваш горе-отец искать вас не будет. Так что отоспитесь хотя бы сейчас, а завтра я скажу вам кое-что важное После этих слов она вышла из спальни, бесшумно прикрыв за собой дверь. Нацуо и Фуюми были слегка ошеломлены, но всё же понимали, что это будет лучше для них. За это время они смогли слегка успокоиться. Фуюми и Нацуо легли рядом друг с другом на мягкой, пахнущей свежестью постели. Им уже было глубоко плевать на их внешнее состояние. Хоть они и были всё ещё в школьной форме, помятой после ночных приключений, они даже не обратили на это внимания. Эмоциональное истощение взяло своё, и они отключились довольно быстро, провалившись в глубокий, спасительный сон без сновидений. Нацуко же в это время сидела за ноутбуком в гостиной, в свете одинокой настольной лампы. Она методично искала информацию во всех психбольницах региона, вбивая в поисковые строки фамилию «Тодороки». И через некоторое время ей это удалось. «Рей Тодороки. Тридцать три года. Диагностировано: К-ПТСР (Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство)» — гласила сухая строчка в базе данных. Это главное, что смогла вычленить для себя Нацуко на данный момент. Уже через несколько минут она, не медля, набрала номер психбольницы по телефону. Пришлось потратить довольно много времени и нервов на то, чтобы объяснить всю ситуацию, доказать родство, уладить бюрократические формальности. Но у Нацуко была одна идея. Уже поздно вечером, когда дети крепко спали, она тихо вышла из квартиры и вернулась только ранним утром, когда за окном только начинал брезжить рассвет. Она медленно, стараясь не шуметь, прошла в спальню и приоткрыла дверь. Там всё ещё спали её племянники, раскинувшись на кровати в самых безмятежных позах, на какие только способны уставшие дети. Нацуко подошла к Фуюми и начала осторожно трясти её за плечо, но девочка спала слишком крепко. Но когда её горячая от причуды рука коснулась холодной кожи девочки, та вдруг резко открыла глаза. Нацуко поняла: видимо, девочка была восприимчива к высоким температурам, её тело реагировало на тепло как на сигнал тревоги. Фуюми слегка протёрла заспанные глаза и надела очки. Нацуко, стоя над ней со скрещёнными на груди руками, произнесла: — Доброе утро. У меня есть кое-какой сюрприз для тебя. Собирайся. Если что, ты пойдёшь одна, без Нацуо. Фуюми была в явном недоумении, но спросонья не стала углубляться в ситуацию. Молча встав с кровати, стараясь не разбудить брата, она начала натягивать на себя гольфы и приводить в порядок форму. После недолгих утренних сборов она вышла в коридор, где её уже ждала Нацуко. Фуюми всё ещё не понимала происходящего, но покорно, как заворожённая, пошла за тётей. Вскоре они вышли на улицу. Пока они шли, стояла довольно спокойная, хоть и мрачная погода. Солнце уже пыталось выглянуть из-за туч, но небо оставалось свинцово-серым. Дождя уже не было, лишь совсем лёгкий, почти незаметный ветерок шевелил волосы. Фуюми, не выдержав, тихо спросила у Нацуко: — А куда мы идём…? — Секрет, — коротко ответила Нацуко своим низким, басистым голосом. После этого вновь наступило молчание, наполненное лишь звуком их шагов по мокрому асфальту. Фуюми держала Нацуко за руку, чувствуя себя маленькой и защищённой рядом с этой огромной, сильной женщиной. Дорога, честно говоря, была довольно долгой и утомительной, но Фуюми старалась держаться, хотя только недавно проснулась и была ещё сонной. На улице было мало людей — кто захочет вылезать из дома рано утром в выходной? Было видно несколько героев на патруле, пару спешащих куда-то гражданских, а так — ничего примечательного. Фуюми, кстати, особо не восхищалась героями, что было удивительно для ребёнка её возраста. Но это было неудивительно для члена семьи Тодороки, где геройство ассоциировалось лишь с холодом, жестокостью и одержимостью. Через определённое время они подошли к белому, многоэтажному зданию, чем-то напоминающему больницу. Фуюми не успела прочитать вывеску, когда Нацуко уверенно потянула её за собой внутрь. Когда они вошли в холл, к ним сразу подошла молодая женщина в белом халате. На бейджике значилось: «Кико Арай». Психиатр коротко переговорила с Нацуко, и уже втроём они двинулись по длинным, стерильным коридорам этой странной больницы. Фуюми с любопытством и лёгкой опаской рассматривала пациентов, попадавшихся навстречу. Все они казались ей такими странными, не от мира сего. У некоторых глаза блуждали, другие бормотали что-то себе под нос, третьи просто сидели на полу, уставившись в стену. На всех них были цветные браслеты, и большинство выглядело явно недоброжелательно, излучая ауру безумия и отчуждённости. Фуюми слегка вздохнула, чувствуя себя неуютно, но продолжала идти за двумя высокими женщинами, пока они не остановились около одной из палат. Дверь была приоткрыта. Фуюми заглянула внутрь, и её глаза расширились до предела от вида того, кто был там, на больничной койке. Мама…? Глаза Рей, сидевшей на кровати, расширились от вида её дочери, появившейся в дверном проёме. Сама Рей выглядела просто ужасно — бледная, осунувшаяся, с глубокими тенями под глазами и потускневшими волосами. Но в тот момент, когда она увидела Фуюми, её глаза загорелись особенным, тёплым, почти забытым светом. Светом надежды. Нацуко не было в дверном проёме — она отошла в сторону, оставаясь невидимой для Рей. В это время она молча отпустила руку Фуюми и начала медленно отступать назад, исчезая в тени коридора. Фуюми была явно ошеломлена ситуацией, не в силах поверить своим глазам. Кико мягко, но настойчиво взяла её за руку и повела в палату, после чего так же тихо закрыла дверь, оставляя мать и дочь наедине. Неужели эта долгожданная встреча всё же случилась, воплотилась в реальность, а не осталась лишь горьким сном? Казалось, будто весь мир в их глазах вновь стал иным — более ярким, более живым, более наполненным смыслом. Эта встреча стала последним шагом к окончательному расколу их и без того раздробленной семьи на три части. Но в этом расколе таилась и надежда. Надежда на то, что из осколков можно будет собрать нечто новое, пусть и другое, но, возможно, более прочное.